Я вздрогнул и рванулся так, будто кожа вспыхнула огнём. Чьи-то руки держали меня мёртвой хваткой. В отчаянии я укусил ладонь — жестоко, до крови. В ответ прилетел удар. Мир полоснуло белым, всё закружилось, звенело в ушах так, будто кто-то колотил в череп изнутри. Я попытался закричать, но голос сорвался на рваный, унизительный всхлип.
И в этот момент раздался грохот.
Дверь взорвалась от резкого толчка, в комнату хлынул слепящий свет. В проёме стояла высокая фигура — и сразу же рёв, звон стекла, чьи-то вскрики, хрип. Что-то горячее и липкое брызнуло мне на лицо. Я зажмурился, ослеплённый, дрожащий, и только спустя несколько секунд смог стереть слёзы и кровь рукавом.
Картина перед глазами была как кошмар, от которого не просыпаешься.
Бо Сючэнь — весь в крови, голова вывернута набок, взгляд цепляется за меня, одно лишь бешеное, звериное упрямство.
А сверху — Бо Ичуань, прижимающий его коленом к полу, сжимая пальцы на его горле, будто пытаясь выдавить из него остатки голоса.
Его взгляд скользнул в сторону — на телефон, мой старый, потерянный. И в тот миг я понял: что-то у него в голове сошлось, сцепилось. Лицо его побелело, будто кровь ушла от него так же быстро, как когда-то уходила от меня.
— Бо Сючэнь, — сказал он низко, спокойно, опасно. — Если всё из-за того снимка, знай: фотографировал я. Я и выложил. Так что, если тебе есть кого ненавидеть — ненавидь меня.
Бо Сючэнь скривился. Кровь смешалась с кривой ухмылкой.
— Старший брат, вот это да… Не думал, что ты опустишься так низко.
— Низко? — Бо Ичуань улыбнулся так, что даже мне стало холодно. — Ты говоришь о «низко»? Интересно… как, по-твоему, Ицзэ упал в воду? Думаешь, я поверил, что это случайность? Что ты тут ни при чём?
— Господин Чуань, господин Чэнь! — заблеяли двое старшекурсников, те самые, что минуту назад держали меня за руки. — Пожалуйста, не надо! Вы же братья…
Бо Ичуань даже не посмотрел на них.
Он выпрямился — движение точное, холодное. Схватил бутылку со стола, и прежде чем они успели сделать шаг, одним ударом выбил у одного ноги, другого швырнул на пол, будто куклу. Затем, не изменившись в лице, поднял бутылку и со всей силы опустил на голову ближайшего.
— Сволочи, — выдохнул он, отбросив остатки бутылки. Поднял мой телефон с пола, глянул на троих, растянувшихся у его ног, и тихо, зло выругался.
Я никогда не видел Бо Ичуаня таким. Взбешённым, дышащим яростью, грязным от дождя и крови, с горящими глазами.
Я стоял, не двигаясь, будто окаменев. Он подошёл ко мне, и лишь тогда я осознал, что дрожу. Но он не сказал ни слова.
Его лицо было почти страшным. Молча он наклонился, помог мне натянуть одежду, потом взял за запястье и потянул вниз со стола.
Но едва мои ноги коснулись пола, я осел — всё вокруг закружилось, и я рухнул на колени. Он попытался поднять меня, но я не смог встать. Тогда он наклонился и поднял меня на руки — легко, будто я ничего не весил.
Он пнул дверь — та распахнулась, и мы вышли под ревущий ливень.
На улице гремело и сверкало. У входа стояла чёрная мотоцикл — мощный, блестящий, как зверь из ночи.
Я застыл. Я никогда не видел Бо Ичуаня за рулём мотоцикла. Он всегда был воплощением сдержанности, строгой элегантности, как человек из другого мира — и вдруг это.
Когда он посадил меня на сиденье и сел сам, я понял, что приехал он именно на нём.
И от этого открылась странная, невозможная бездна — будто я впервые увидел его настоящего, того, кто прятался под ледяной маской.
— Брат… ты умеешь ездить на мотоцикле?.. — зубы стучали так, что слова едва складывались.
Бо Ичуань бросил на меня короткий взгляд. В его глазах ещё клубилась злоба, не успевшая рассеяться после случившегося. Ни слова не сказав, он натянул шлем мне на голову, наклонился, обхватил меня собой и, повернув ручку газа, резко рванул с места.
Мотор взревел, ветер и дождь обрушились стеной. Я смотрел на его руки, стиснувшие руль — дождь стекал по костяшкам, кожа на них была сбита до крови, покрасневшая, опухшая. От него пахло металлом и кровью.
Жадное, бессильное чувство внутри — словно споры грибов, оживших после дождя, — расползалось всё дальше, не поддаваясь ни страху, ни стыду. Даже когда мотоцикл остановился, это чувство не исчезло.
Конечной точкой оказалась не усадьба Бо, не Ланъюань, а горный курорт на склоне Бату Диньи, неподалёку от улицы баров. Он затащил меня в здание медпункта. Когда я понял, что он собирается уйти, я вцепился в его руку:
— Брат… не уходи.
Он бросил взгляд на врача, затем шагнул к занавеси, опустил её и спросил тихо, глядя прямо мне в глаза:
— Они… не успели?..
Я покачал головой и, не сдержавшись, обхватил его за талию. Солёные потёки с лица пачкали его рубашку.
Бо Ичуань стоял неподвижно, будто окаменев. Потом сжал моё запястье, пытаясь отцепить. Но я обвил его сильнее, прижимаясь всем телом, ногами охватил его бёдра, как цепкая морская звезда.
— Отпусти, — тихо, но жёстко произнёс он.
Я затрясся, но не отпустил.
Его пальцы скользнули по моему лицу, задели уголок губ — больно, будто порез. Я вздохнул, втянул воздух сквозь зубы.
— Я обработаю тебе раны, — сказал он наконец.
В конце концов я всё-таки разжал руки и послушно сел на кровать, позволяя ему обработать разбитый уголок губ. На его лице ещё не засохла кровь Бо Сючэня, и от всего его вида тянуло таким напряжением, что, казалось, воздух вот-вот треснет.
Я не смел поднять на него глаза — опустил ресницы, будто это могло хоть что-то сгладить. Ждал, когда он заговорит.
Не прошло и минуты, как раздался его холодный голос:
— На День святого Валентина сбежать с Чэн Шиюном с уроков, сесть к незнакомцам в машину и поехать в бар… Бо Чжихо, ты не боялся умереть, если я узнаю?
— Я не хотел в бар, — поспешил я. — Мы просто вышли на красную фасоль со льдом. А эти двое сказали, что довезут нас до моря — вот мы и сели.
В этот момент ватка с лекарством больно прижалась к губам. Я дёрнулся, втянул воздух.
Его рука мгновенно перехватила мой подбородок, резко подняла вверх, заставляя встретиться взглядами.
— Поехать к морю, когда льёт как из ведра? — процедил он, почти усмехнувшись. — Врёшь так, будто я идиот. Захотелось свободы. Или девчонок, да?
— А что? — я прищурился, чувствуя, как губы сами сжимаются в тонкую линию. — Только тебе можно встречаться с девушками, а мне нельзя? Разве ты сам сегодня не собирался на свидание с принцессой Алитой?
Бо Ичуань замер. Потом бросил резко, зло:
— У нас помолвка. До свадьбы мы обязаны узнать друг друга ближе. А ты? Тебе тринадцать, и ты уже шатаешься по барам. Ты вообще понимаешь, кем станешь потом? Подонком? Ты хоть представляешь, что было бы, если бы я не оказался рядом, не догадался, что ты с Чэн Шиюном? Если бы опоздал хоть на минуту?
Меня пробрало до дрожи. Стоило вспомнить сцену в баре— сердце будто сжало чужой рукой.
Несколько секунд он молчал, затем спросил:
— В тот вечер, когда ты вернулся туда… ты искал свой телефон?
Я понял, о чём он. О том дне, когда я случайно застал Бо Сючэня и принцессу на крыше.
Я кивнул:
— Да.
— Почему не сказал, что потерял его тогда? Зачем соврал, будто уронил в туалет?
Я растерялся. Когда я просил у него другой телефон, действительно сказал именно так — и не думал, что он это запомнил. Сжал губы:
— Я не хотел обманывать… Просто не был уверен.
— Бо Чжихо, если ты хотел отвести от меня удар — не надо. Между мной и вторым домом давно уже война.
Он так легко увидел мою попытку — спрятанную, наивную. Я поспешил отвернуться, пробормотал:
— Ничего я не хотел. Я вообще не хочу в это всё влезать.
Он убрал ватку с губ и вместо неё наложил марлю. Смотрел на меня из-под опущенных ресниц, и, кажется, я его раздражал:
— Ты можешь хоть что-то сделать по-нормальному?
Я не выдержал его взгляда. В этих чёрных глазах было слишком многое. Сердце взбунтовалось, я опустил ресницы.
Не-а.
Он взял лейкопластырь и стал аккуратно фиксировать повязку. Его пальцы, огрубевшие от баскетбола, то и дело касались уголка губ — это было похоже на лёгкое, едва уловимое прикосновение крыльев. От этих случайных касаний по коже расходились волны, а в нос ударял его запах — дождь, впитавшийся в одежду, смешанный с потом и кожей. Мне вдруг стало невыносимо жарко и сухо внутри.
Капля воды упала на пол. Я сглотнул и украдкой взглянул на него.
Не знаю, дождь ли это был или пот — капли скатывались по его переносицы, к шее, исчезая под тканью спортивной майки. Тонкая чёрная ткань подчёркивала рельеф его тела — грудные мышцы, плечи, линия ключиц. Я всё ещё ребёнок. А он… он уже почти взрослый мужчина.
Сердце заколотилось сильнее. Дыхание стало горячим, тело — беспокойным. Я инстинктивно сгорбился, стараясь спрятать набухшее возбуждение.
— Брат… — выдохнул я почти неслышно. — Ты не мог бы… выйти на минутку?
И вдруг — «динь». Бо Ичуань отпустил меня и достал телефон. Я мельком взглянул на экран.
Имя было на английском: AlIita.
Будто ведро ледяной воды вылили прямо на грудь.
«Дорогой Чуань, так жаль, что из-за дождя ты не смог прийти. Я так жду нашей поездки в сад Бабочек на следующей неделе…»
Я нарочно стал читать вслух — медленно, будто смакуя каждую букву:
— «Дорогой Чуань, так жаль… что ты не смог… прийти… Сад Бабочек…»
Бо Ичуань вскинул брови, посмотрел прямо на меня.
— Сад Бабочек?.. — переспросил я.
Мысль о том, что из-за меня он сорвал встречу с Алитой, внезапно, бесстыдно согрела.
Я вцепился в его руку и, почти не скрывая радости, попросил:
— Брат… я никогда там не был. Раз мы уже здесь… Пойдём. Покажи мне его?
Бо Ичуань глянул в окно:
— Дождь не прекращается.
— Не пойдёшь — я сам пойду! — отрезал я и уже спрыгнул с кровати, направляясь к двери.
— Бо Чжихо, вернись!
Но я уже коснулся порога — он успел только схватить меня за воротник и втянуть обратно.
И в тот же миг дождь вдруг стих, будто кто-то выключил звук.
— Видишь? Даже Будда дождь остановил! Пойдём уже! — я вцепился в его одежду и, весь горя каким-то необъяснимым восторгом, буквально потащил его вверх по склону.
Солнце только начинало подниматься. Мы сели в стеклянную кабинку подъёмника, ведущего к вершине. Утро разливалось по небу мягким золотом, как яичный тарт, который стоит только надломить. Ветер с гор гладил кожу — прохладно, тонко, почти ласково.
Это походило на настоящее свидание. Я сидел рядом с ним, и мне этого отчаянно не хватало.
Внутри всё зудело, как под кожей тонкий жар: хотелось ближе, ближе. Я будто случайно касался его ног своей ногой, наклонялся так, чтобы наши руки почти соприкасались, плечи — едва не сливались.
Бо Ичуань повернулся ко мне, прищурившись:
— Даже в кабинке усидеть не можешь? У тебя что, гиперактивность?
Я виновато прижался к спинке кресла, вытянул ноги:
— Брат… ну глянь, у тебя и руки, и ноги гораздо больше моих.
— А то. Мне на четыре года больше, — хмыкнул он. И, кажется, я его всё-таки развеселил — уголки губ дрогнули.
— Да… — пробормотал я тихо. — В следующем году ты уже станешь взрослым.
В следующем году Бо Ичуаню будет восемнадцать. Он уедет в университет и всё закончится. Больше не будет тех утренних поездок вместе, тренировок по баскетболу, душа в раздевалке, прогулок домой.
Я больше не буду случайно видеть его на площадке, не буду слышать, как он ругает меня за курение, не будет тех мелочей, из которых складывалось моё существование рядом с ним.
Даже если я останусь в Восточном крыле, наши пути неизбежно разойдутся. Он пойдёт вперёд. А я останусь.
Эта мысль внезапно обожгла меня страхом. Хотелось только одного — чтобы эта кабинка поднималась медленнее. Ещё чуть-чуть. Ещё немного. Пусть бы она не останавливалась никогда.
Но, конечно же, она остановится.
Только когда Бо Ичуань расстегнул рюкзак, я заметил у него с собой зеркалку — профессиональный фотоаппарат.
Он увлекался фотографией и делал это действительно хорошо. Хотя почти никогда не выкладывал снимки — хранил их у себя, — за годы, что мы вместе жили в Восточном крыле, я видел достаточно. Он фотографировал горы и море, небо, храмы и статуи, животных и растения. В его кадрах всё казалось живым, одушевлённым. Но он никогда не снимал людей.
Я никогда не осмеливался спросить почему. Но догадывался. Дядюшка Цзи как-то рассказывал: ту старую чёрно-белую фотографию, где его мама держит на руках младшего брата, сделал сам Бо Ичуань. После их смерти он больше не фотографировал людей.
Наверное, он снимает только тех, кого по-настоящему любит.
И вот теперь, когда он пришёл с камерой… Неужели собирается снимать бабочек? А если бы вместо меня с ним была Алита — он бы её фотографировал? А когда они поженятся… он станет делать для неё фотографии постоянно?
Эти мысли кружились у меня в голове, как назойливые комары, даже когда подъёмник уже остановился.
Как и говорила молва, сад на вершине горы был поистине волшебным: тысячи видов бабочек танцевали в тропическом парке под стеклянным куполом. Густая зелень, влажный воздух, свет, просеивающийся сквозь листья, — всё кружило голову.
И вдруг я заметил, что Бо Ичуань называет каждую бабочку по имени. Он знал все виды. Я удивлённо спросил:
— Брат, ты что, раньше часто сюда приходил? Откуда ты их всех знаешь?
— Этот сад построен на средства моей мамы, — спокойно ответил он и протянул руку. Несколько бабочек тотчас же опустились на его ладонь.
Он произнёс это так просто, а я сразу притих. При упоминании его мамы мне не хотелось задавать лишних вопросов.
В этот момент одна бабочка опустилась и на мою руку. Её крылья были ярко-красными, как кровь, и сверкали на солнце — так красиво, что дух захватило.
Я затаил дыхание:
— Брат… а как называется вот эта?
Он на мгновение замер, словно что-то вспомнил. Может, из-за света — но мне показалось, что его глаза чуть покраснели.
— Багровая бабочка, — тихо сказал он. — В древней Греции её считали символом речного бога Сангариса. Она означает любовь, которая течёт, как река: бурно, преданно, неизменно — до смерти.
Он усмехнулся. Уголки губ дрогнули — но невозможно было понять, что в этом больше: иронии или горечи.
— Брат… с этой бабочкой связано что-то особенное? — спросил я, не выдержав.
Он помолчал, прежде чем ответить:
— Мама привезла её из Бутана, когда вместе с отцом приехала в Фэйлань. Моя мама была аристократкой из Бутана. Отец поехал туда по делам — продавал семена пряностей. Ему тогда было восемнадцать, он был побочным сыном дома Бо, никто его всерьёз не воспринимал. Но те семена проросли в саду моей матери. Они поженились там, в Бутане. И я тоже родился там.
Он говорил спокойно — слишком спокойно, как человек, который уже давно всё пережёг внутри.
— Позже отец сказал, что должен вернуться в Борнео. Мама поехала с ним. Взяла приданое. Эти деньги и сделали отца тем, кто он есть. В одну ночь он поднялся в доме Бо. Всё, что у него есть сегодня, — всё благодаря ей.
Он коснулся пальцами бабочки, будто бы чувствовал под ними давнюю клятву.
— Когда-то он поймал на бутанских склонах бабочку с алыми крыльями — именно эту, — и поклялся быть верным только матери. До конца жизни. А потом?..
Он усмехнулся так, что по коже прошёл холод.
— Ради выгоды семьи женился на второй наложнице. Мама его поняла. Простила.
Но знаешь, что он сделал в их годовщину? Он пришёл к ней… с мужчиной. С актёром.
Его смех стал тихим и страшным.
Я словно съежился. Бабочка вспорхнула, исчезла в листве. Я не решился посмотреть ему в лицо.
— Это была не вина моего отца… — прошептал я. — Он… он был вынужден…
— Бо Чжихо, — перебил он. — Был ли он вынужден или нет — я помню только то, что видел. И я не хочу пересказывать это здесь, в саду моей матери. Не хочу осквернять её память. Мне не стоило приводить тебя сюда. И тем более… рассказывать это.
Будто лезвие вошло в грудь. Я опустил голову, и слёзы потекли по щекам. Чтобы он не заметил, я наклонил голову и сделал вид, что рассматриваю бабочку, севшую мне на руку:
— Брат… а ты… ты будешь верен принцессе? Проживёшь с ней до конца жизни?
Он задержал дыхание и сказал:
— Да.
Я изо всех сил сдерживал дрожь в голосе:
— А она тебе нравится?
— Я… полюблю её.
Я держался за этот разговор, как за последнюю лозу над пропастью. Собрав остатки храбрости, притворно небрежно спросил:
— А если вдруг… не сможешь? Что тогда?
— Смогу. А если нет — я всё равно буду делать то, что должен делать спутник жизни. Я сохраню ей верность до конца жизни. Никогда не позволю себе увлечься кем-то другим и никогда не отвечу на чьи-то чувства.
— Но ведь любовь нельзя контролировать! — слова вылетали сами, срывались, как листья в шторм. — Как твой отец… он ведь тоже не мог не полюбить моего. Это же не его вина. Даже если любовь неправильная, сердце не остановить…
— ЗАТКНИСЬ! — лицо Бо Ичуаня исказилось. — Ты хоть понимаешь, что несёшь?! И где ты это говоришь?! В саду моей матери!
Словно в горле расправила крылья бабочка — горячая, беспощадная, и я не смог удержать её:
— Его любовь не была ошибкой! И мой отец ничего плохого не сделал!
— ПОШЁЛ ВОН!
Внутри всё обрушилось, как хрупкая конструкция, которую я строил годами. Мы будто снова оказались в той ночи — в саду дома Бо, в нашем самом первом разговоре.
Тех лет, что пришли после, будто не существовало. Того тепла, которое я считал настоящим — тоже.
Я снова стал для него тем, кем был в самом начале: сыном грязного наложника.
Бабочки с шумом взвились в воздух, вспугнутые его криком. Я сделал шаг назад, сжав кулаки, и, глядя прямо на него, спросил:
— Брат… всё это время, когда ты защищал меня, когда спасал, заботился обо мне… всё это было только потому, что я — «мост» к Бо Ицзэ?
Он на мгновение растерялся, не ответил сразу. В это время мимо пронеслась стая бабочек, на секунду скрыв его лицо, и только когда последний шелест крыльев растаял в воздухе, я наконец услышал ответ:
— А разве может быть по другому?
Грохот. Гром разорвал небо — и меня выдернуло из воспоминания, будто из сна.
Я задыхался. Несколько секунд не мог вдохнуть — сердце колотилось где-то в горле. Перевернувшись, я судорожно втянул воздух, всё вокруг расплывалось перед глазами, по лицу текла вода…
И всё же я знал — недолго мне быть этим мостом. Еще чуть-чуть, и он обрушится.
http://bllate.org/book/14417/1274564
