Хрустнуло — Чжу Чжиси задумался и случайно раскусил конфету. Начинка с привкусом винограда оказалась кислой до мурашек.
Он замер. Ответ, только что прозвучавший, был таким неловким, что впору бы хихикнуть — но он сдержался.
— У нас, оказывается, свадебные конфеты вкусные, — сказал он, стараясь говорить легко. — Где покупал? Я бы ещё взял. Брату передал бы.
— Не надо. У нас дома ещё целая коробка, — Фу Жанъи выдохнул, отворачиваясь.
Пауза. Потом, поняв, как это прозвучало, добавил:
— В квартире. Я про квартиру.
— А-а, — кивнул Чжу. Провёл рукой по волосам, прошёлся за его креслом туда-сюда и, наконец, снова опустился на диван.
Помолчал. Словно всё спокойно, но вдруг втянул воздух носом и, неуверенно глядя вбок, спросил:
— А ты чего не спишь? Поздно же уже.
— Если тебя не устраивает мой режим, можешь написать жалобу на почту директора, — отрезал Фу Жанъи. Голос — холодный, как сталь.
— Ладно-ладно, никаких писем, — усмехнулся Чжу. Вытянул ноги, пошевелил ступнями, выдернул из ковра пару ворсинок. — Просто… думаю, если я сейчас один пойду спать — это же не будет невежливо, да?
Звучало странно. Словно он собирался пригласить его в постель: мол, давай, не стесняйся, устроимся поудобнее.
Фу Жанъи, как и следовало ожидать, промолчал.
— Тогда я пошёл, — сказал Чжу. Поднялся, расправил на себе пижаму — слишком просторную, чужую — откинул одеяло и залез в постель.
Матрас был мягким, запах — чистым, свежим, но не его. От Фу Жанъи пахло иначе. Видимо, он давно здесь не ночевал.
Чжу лёг на бок, натянул одеяло до самого носа. Снаружи торчали только округлые глаза, настороженные, как у зверька. Он не двигался. Молча следил за спиной Фу Жанъи, склонившегося над столом.
Если подумать, в минуты молчания Фу Жанъи был чертовски красив. Не без участия генов топ-Альфы, конечно — это читалось в линиях скул, в посадке плеч. Но дело было не только в генетике. Он и в самом деле был другим. Не похожим ни на одного Альфу, которых Чжиси встречал прежде.
Даже если Альфа получал высшее образование и происходил из элиты, внутри оставалось первобытное нутро — инстинкт охотника, волчий голод в глазах, доминирующее присутствие. Чем выше ранг — тем ощутимее это давление. Они будто не умели быть рядом, не затаптывая пространство вокруг.
А Фу Жанъи… нет. Он был не таким.
Словно и вовсе не вступал в переговоры со своими желаниями. Молчаливый. Отстранённый. Холодный. Словно существовал где-то по ту сторону стекла — невидимого, но прочного. Его интересовали только архивы и артефакты: черепки, обломки, кости. Всё, что лежит глубоко и молчит веками.
Даже за родным столом, среди семьи, он сидел будто один. Как будто весь этот мир ему не принадлежал.
Он напоминал пыльную книгу в толстой обложке, которую давно перестали открывать. Сложный. Отталкивающий. Которую хочется взять в руки — и сразу отодвинуть обратно: а вдруг не осилишь.
Чжиси уставился на его спину. Потом перевёл взгляд на браслет, брошенный на стол. Мысли унеслись.
А какой он… в чувствительные периоды?
Вдруг вообще не меняется?
Чжиси знал, что в такие дни Альфы теряют голову — кто-то превращается в слепую собаку, кто-то — в безудержного зверя. А кто-то, вроде Лян Иэнь, в слёзы: строгая, расчётливая — и вдруг рыдает над сериалом.
А Фу Жанъи? Что с ним происходит?
Он вспомнил старую фотографию, которую как-то прислала Лян. Форум S-университета, публикация десятилетней давности: Альфа в наморднике, с каменным лицом, делает доклад. Брови хмуро сведены, взгляд — ледяной.
Такой и в пик феромонов продолжает участвовать в конференциях. Нормально вообще? Его хоть что-нибудь пробивает?
Он задумался и вздрогнул, когда щёлкнул выключатель — погас настольный свет. Машинально зажмурился, притворился спящим.
Шаги. Сначала близко, потом дальше. Пространство наполнилось лёгким ароматом сандала — как от аромапалочек, что они когда-то жгли в своей квартире. Только теперь этот запах, казалось, впитался в самого Фу Жанъи. Или он просто стал его частью.
Щелчок двери — ванная. Зашумела вода.
Чжиси приоткрыл глаза. В комнате осталась лишь тёплая лампа у изголовья — мягкий свет, полумрак, чужая тишина.
Сон как рукой сняло.
Чжиси перевернулся на живот, уставился в потолок, потом скользнул взглядом по комнате. Глаза зацепились за прикроватную тумбочку.
На ней — упавшая рамка. Он дотянулся, поставил её обратно.
Фотография: юный Фу Жанъи сидит на скамейке, на руках — щенок Руби. Всё тот же сад, где Чжиси был сегодня вечером.
Лицо Фу Жанъи и окрас Руби — легко узнаваемые.
С тех пор он почти не изменился. Разве что стал выше, шире в плечах. А выражение — прежнее. Холодное, неприступное.
И пусть это всего лишь фотография, но на фоне остальной спальни — она казалась самой «живой». Всё вокруг было стерильно, ровно, бездушно. Единственный намёк на личность — застеклённая витрина с кубками, грамотами, значками.
Чжиси смотрел на снимок, задумавшись. И в этот момент щёлкнула дверь ванной. Он мигом юркнул под одеяло, оставив снаружи только макушку.
Фу Жанъи вышел, ступая тяжело. Подошёл к шкафу, вытащил второе одеяло и плед. Бросил их на пол — как будто с вызовом.
Чжиси затаился, делая вид, что спит. Усиленно.
Ну серьёзно. Кровать большая. Если бы Фу Жанъи хотел просто лечь поодаль — он бы и слова не сказал. Не из тех, кто устраивает сцены.
Но раз уж тот решил устроиться на полу и уже завалился туда — Чжиси решил довести спектакль до конца.
Полминуты спустя — голос. Холодный, отстранённый, будто говорит с чужаком:
— Выключи свет у кровати.
— А? — Чжиси высунул голову, поморгал, спохватился: — А, ну да…
Он начал на ощупь искать выключатель. Нащупал панель — четыре кнопки. Нажал первую — вспыхнул весь потолок, свет полоснул по глазам. Он зажмурился, ойкнул, тут же ткнул следующую. И опять не та.
Щёлк. Щёлк. Щёлк-щёлк.
— И где, чёрт возьми, правильная? — простонал он.
Фу Жанъи не выдержал — приподнялся с аккуратно постеленного пола, молча протянул руку через плечо Чжиси и нащупал почти незаметный тумблер сбоку на тумбочке, щёлкнул его точно, без промедления.
Чжиси буркнул, не оборачиваясь:
— Ну надо же было сказать, что он здесь.
Свет погас, и в мягкой тени, когда рука Фу Жанъи скользнула обратно, Чжиси краем глаза заметил, как тот одним движением перевернул фотографию лицом вниз — так же, как она лежала раньше.
Значит, это не было случайностью.
Что-то будто щёлкнуло в голове. Всё, что раньше казалось мелкими странностями, что вызывало неясное, но глухое напряжение с момента, как он переступил порог этого дома, всплыло разом, как если бы кто-то высыпал на него охапку влажных, рваных листов бумаги — липких, неупорядоченных, от которых не спрятаться и не отмахнуться.
Это не имеет ко мне никакого отношения. Я всего лишь фиктивный партнёр. Между нами нет ничего настоящего, и по договору мы не обязаны интересоваться жизнями друг друга — ни словами, ни жестами, ни взглядом.
Тем более сейчас тот, кто висит на волоске, — это я. Терпение у Фу Жанъи почти на исходе, как и моё оставшееся время. Лучшее, что я могу сделать, — не мешать, быть удобным, молчать. Когда он в настроении — ловить редкие, почти случайные прикосновения и копить отсрочки. До сих пор это работало: таймер сбрасывался, с глюками, со сбоями, но хоть как-то.
Теперь оставалось сорок семь дней, тринадцать часов, одиннадцать минут и три секунды.
[47 дней 13 часов 11 минут 03 секунды]
Не лезь. Не задавай вопросов. Спи. Ты всё понимаешь. Всё знаешь.
Но.
— Фу Жанъи, — тихо сказал он.
Как только имя сорвалось с губ, внутренний голос мысленно отвесил себе пощёчину.
Конечно же, он не мог просто отмолчаться.
Он понял это ещё на газоне. Тогда злился, злился по-настоящему. А потом вернулся, увидел, как Фу Жанъи сидит там — всё такой же бесстрастный, замкнутый в себе — и злость куда-то испарилась. Осталась только беспомощность, которая заполнила всё внутри.
Он не хотел, чтобы тот снова остался один. Словно чужой в собственном доме. Поэтому и болтал без умолку, лез с дурацкими вопросами, придумывал поводы остаться рядом.
Если не сказать сейчас — точно не уснёт.
Но «хозяин», лежащий на полу и явно не расположенный к общению, никак не отреагировал.
Раз уж начал, Чжиси решил идти до конца.
— Ты спишь?
— Что еще?
— Просто… не могу уснуть.
— На полу бессонницей не страдают.
— Даже не надейся, — буркнул Чжиси, прижимаясь крепче к подушке, словно защищая завоёванное место на кровати.
Комната вновь погрузилась в тишину. И в темноту.
Единственный свет — в его ладони. Едва уловимое мерцание, которое пульсировало в такт с сердцем. Видел его только он сам.
— Мне тут не очень нравится, — сказал он почти шёпотом.
— Ну прости, что приходится делить комнату со мной, — отозвался Фу Жанъи. Иронично, но, на удивление, спокойно.
— Да не в этом дело, — нахмурился Чжиси, перекатился ближе к краю, приподнялся на локоть. Заговорил поспешно, будто боялся, что его неправильно поймут: — Не криво пойми, я не про тебя. Просто… ну, у нас дома как-то уютнее.
Стоп.«У нас дома»? Что за «у нас», вообще?
— Эм… Ну, типа… в квартире, — запутался он, почесал затылок, надеясь, что можно всё свалить на оговорку.
Фу Жанъи лежал, отвернувшись, укрытый до плеч. Кажется, что-то пробормотал, но так тихо, что Чжиси не смог расслышать.
— У тебя тут… странно, — пробормотал он сам, склоняя голову. Рука скользнула из-под одеяла, повисла над краем кровати, пальцы почти касались аккуратно сложенного одеяла на полу.
— Расслабься. Никто тебя продавать не собирается.
На такие колкости Чжиси давно выработал иммунитет — и даже начал находить их по-своему забавными. Хмыкнул, едва не усмехнулся, и, не глядя, легонько стукнул пальцами по одеялу.
Они были так близко — и в то же время далеко. И эта дистанция становилась особенно ощутимой, когда речь заходила о семье.
Отец Фу, судя по всему, не имел ни малейшего понятия, чем он занимается. Мать — не знала даже того, что он терпеть не может жирное: за весь ужин он взял еду всего один раз — и, конечно, выбрался самый нелюбимый кусок. А брат…
Даже не знал, как бы это вежливо сформулировать.
Им дали такие разные имена. Фу Жанъи — строгое, сдержанное, с жёсткой ритмикой. А его брату — Ляо Син. Слияние фамилий родителей. Имя с другим смыслом, другой надеждой.
«Редкий, как звезда». Один на миллион.
И Руби… Она правда принадлежала брату?
Чем больше Чжиси об этом думал, тем сильнее поднималось внутри неприятное, глухое чувство. Как будто в нём медленно, но настойчиво расправлялись шипы.
Он знал, как Фу Жанъи раздражает его склонность совать нос не в своё дело. Знал, как тот не переносит, когда нарушают границы. Но всё равно не удержался.
— Нет, я всё равно злюсь. Они же твои…
— Не надо, — резко перебил Фу Жанъи.
Чжиси замер. И замолчал.
Голос Фу Жанъи был тихим, сдержанным, с той особой интонацией, в которой слышалась усталость — не сиюминутная, а давняя, тщательно прятанная, годами отшлифованная в ровность.
— Я знаю, что ты хочешь сказать. Но сейчас… не надо. Хорошо?
С этими словами Чжиси словно покатился вниз по невидимой внутренней горке. Усталость — тяжёлая, вязкая. Грусть, что приходила из ниоткуда и разливалась под рёбрами. И разочарование, которое он старался не признавать, но оно всё равно просачивалось в мысли, как холод под дверь.
Он смотрел в темноте на его спину. И вдруг показалось — эти плечи стали меньше. Как будто в один миг исчезли все годы, и перед ним снова оказался не взрослый Фу Жанъи, а тот самый мальчик с фотографии: с прямой спиной, но сдержанным выражением лица и щенком в руках.
И он знал — тот мальчик никогда бы ничего не сказал.
Когда кто-то слишком хорошо тебя понимает — он знает, как больнее всего ранить.
Мысль прорезала память, словно лезвие — острое, точное, без предупреждения.
— Чжу Чжиси, — вдруг произнёс Фу Жанъи.
Он вздрогнул. Голос прозвучал иначе. В нём было что-то новое. Серьёзность. И почти — бережность.
— А?
— Спасибо тебе.
И от этих слов стало только горше.
Ребёнок, которого растили в тепле, в любви, в понятной, чёткой системе координат, — в этот день впервые по-настоящему столкнулся с другой жизнью. С той, где не спрашивают, удобно ли тебе. Где справедливость — не больше чем условность. Где быть вторым — это не выбор, а должность по умолчанию.
И всё это — лишь верхушка. Только то, что можно увидеть невооружённым взглядом.
Чжиси вдруг вспомнил бездомного котёнка, которого как-то подобрал во дворе. Тот уже несколько раз успел обрести и потерять дом, побывать любимым и ненужным. Когда он прижимался к ногам, его спина дрожала — не от холода, а будто от памяти. От того, что где-то глубоко внутри уже прописано: “нельзя расслабляться, тебя могут снова выбросить”.
Вот и всё, что он чувствовал сейчас.
Когда его нашли, он панически боялся прикосновений. Чем мягче с ним говорили, чем осторожнее протягивали руки, тем дальше он убегал — как будто доброта пугала его сильнее, чем крик.
Никто не становится отстранённым просто так.
— Фу лаоши, — снова заговорил Чжиси, — я всё-таки хочу кое-что сказать.
Фу Жанъи не удивился. Он знал, каким упрямым может быть Чжиси. Если вцепился — не отпустит.
Но говорить он не хотел. И вспоминать — тоже. Всё, что касалось прошлого, он давно утрамбовал, залил бетоном и навесил табличку «не трогать». Потому что стоит кому-то протянуть руку — и бетон даёт трещину. А под ним — острые края, как стекло. Вынуть их — значит снова пораниться. Не успеешь утешиться — уже истекаешь кровью.
Он не хотел жалости. Особенно — от Чжиси.
Он знал, что сейчас уязвим. Чувствовал это всем телом, но не считал важным. Перед чувствительными периодами Альфы почти всегда становятся раздражительными, ранимыми; голова — тяжёлая, мысли — путаются, и всё внутри требует тепла, подтверждения, присутствия. Это не он настоящий. Это гормоны.
Но следующие слова застали его врасплох.
— Ты помнишь, я говорил про таймер?
Опять он.
Голос звучал тихо, почти у самого уха. И был так близко, что Фу Жанъи, не открывая глаз, невольно напрягся, представив, как тот может случайно упасть с кровати — сползти с краю, как всегда.
— Ты ведь помнишь, да? Я сказал, что таймер впервые замер… когда ты коснулся моей руки.
Фу Жанъи молчал.
Он лежал неподвижно, но внутри будто что-то сместилось. Ещё не осознано, но уже сдвинуто. Как шестерёнка, зацепившаяся за новую ось.
Чжиси не знал, уснул ли Фу Жанъи или просто решил его игнорировать. И от этого становилось только тревожнее — ведь сейчас он, по сути, врал.
— Сейчас… оно прыгает очень быстро, — прошептал он. — Мне страшно.
Он знал: лучшее, что могло бы его успокоить, — это чьи-то объятия. Но Фу Жанъи не переносил прикосновений. Чётко указал это в опроснике, как пункт с пометкой «категорически». Почему — неизвестно. Просто факт, который нельзя было игнорировать.
Чжиси глубоко вдохнул, будто перед прыжком в холодную воду.
— Можешь… протянуть руку? Я просто подержу. Когда всё утихнет — отпущу.
Ответа не было. Молчание сгущалось с каждой секундой, становилось вязким, почти физически ощутимым. И чем дольше оно тянулось, тем сильнее он чувствовал, как краснеет. Стыд подступал к горлу, накрывал с головой.
Глупо. Что за дурацкая идея. Сам напросился. Чего он ждал?
Словно Фу Жанъи вообще нуждается в утешении.
Ладно. Хватит. Пора спать.
Он отвернулся, уставился в потолок, готовясь закрыть глаза и попытаться забыться.
Но в тот самый момент — чья-то рука. Осторожная, чуть колеблющаяся. Она легла на край кровати и коснулась его предплечья.
Таймер в ладони снова вспыхнул мягким светом, и взгляд Чжиси тоже засиял. Он сдержал улыбку, повернулся на бок и, не колеблясь, схватил руку Фу Жанъи, сжал её крепко, как будто боялся, что тот передумает.
— У тебя руки ледяные, — прошептал он. — Ты что, мёрзнешь?
Ответа не последовало. Только тишина, в которой рука оставалась в его ладонях, тяжёлая и реальная.
— Давай я погрею. У меня — горячие, — добавил он с лёгкой, почти игривой интонацией, как будто всё это — просто способ набрать побольше секунд на своём таймере.
Но в тот момент он даже не смотрел на цифры.
Он просто держал его руку — двумя ладонями, и осторожно согревал её своим теплом.
Тепло передавалось через соприкосновение — от пальцев к пальцам. Когда всё вокруг скрывает темнота, тактильные ощущения становятся особенно яркими.
Фу Жанъи чувствовал, как его ладонь обхватывают. Казалось бы, просто держатся за руки, но он вдруг начал осознавать: размер ладони Чжу Чжиси, длину его пальцев, тонкие мозоли на подушечках и у основания ладони… И пустой безымянный палец.
Мысли внезапно перескочили к вечеру в саду. Он вспомнил, как сидел с братом на той скамейке. Отрывки диалога всплыли без приглашения.
— Всё?
Через пару секунд — глухое:
— Угу.
Рука разжалась.
— Спи. Завтра есть чем заняться.
— Чем?
— Завтра узнаешь, — Фу Жанъи убрал руку под одеяло. Она была тёплой. Он даже не знал, куда её теперь деть.
— Ну ладно. Спасибо, что дал подержать. Таймер встал. Сработало.
Послышался шорох ткани. Потом — глубокий выдох. Будто кто-то выдохнул тревогу.
— Спокойной ночи, Фу Жанъи.
Ночь выдалась не самой спокойной.
Не потому что чужая кровать — она, наоборот, была удивительно удобной. Просто Чжиси слишком переживал за своего фиктивного мужа с травматичным детством. Настолько, что заснул в какой-то момент — и оказался в странном сне.
Во сне он встретил юного Фу Жанъи. Подскочил к нему с сияющей улыбкой:
«Привет! Давай дружить!»
Подросток-версия Фу Жанъи уже тогда выглядел так, будто носил траур. И, разумеется, проигнорировал его.
Он был в фазе дифференциации. На нём — намордник и подавляющий воротник. Выглядел он ещё менее располагающим, чем сейчас.
Но Чжиси не сдавался. Вцепился, ходил хвостом, твёрдо решив растопить этого мрачного Альфу.
Финал? Едва Фу Жанъи снял намордник — как вцепился ему в шею.
С преданным остервенением.
— Ты больной?! Я же не Омега! Кусать меня — какой в этом смысл?!
Чжу Чжиси дёрнулся и проснулся.
И — как назло — прямо в тот момент, когда Фу Жанъи заходил в комнату.
Он был уже переодет: светлый вязаный свитер, тёмно-коричневые брюки, подавляющий браслет снова на запястье. От той уязвимости, что была ночью, не осталось и следа.
— Наспался? — голос точь-в-точь, как у того угрюмого подростка из сна.
Чжу, всё ещё ошарашенный, почесал затылок и надуто скривился:
— Я только проснулся…
— А на часах почти полдень, — Фу Жанъи посмотрел на время. — Мама просила позвать тебя на обед.
— Ааа… — Чжиси зевнул, — ладно, иду.
— Она ещё сказала: если ты слишком уставший — я должен принести еду сюда.
Чжу, ворча, соскочил с кровати, в волочащихся тапках побрёл чистить зубы:
— Да ну, с чего бы мне уставать. Я же ничего не делал…
Хотя если так подумать, долго бы он в таком ритме не протянул.
— Может, она не считает, что ты ничего не делал. — Фу Жанъи облокотился на дверной косяк, скрестил руки. — Я сказал, что ты поздно лёг. Похоже, они поняли по-своему.
— А? — Чжу не до конца проснулся, в голове — кисель. — Поняли как?..
Внезапно его осенило. Он сплюнул пену, закашлялся:
— ЧТО?! Неужели она подумала, что мы прошлой ночью занимались… чем-то безнравственным?! Мы даже звуков никаких не издавали! Это же чистейшая клевета!
Фу Жанъи чуть не захохотал от злости и абсурда.
— А может, стоит признать, что в глазах нормальных людей, интимная жизнь официальных супругов — это не… безнравственность?
Чжиси как попало умылся, вышел — весь мокрый и уверенный в своей правоте:
— Я вообще-то девственник. По-моему, это вполне безнравственно!
Дверь осталась открыта настежь.
Фу Жанъи зажал ему рот, шагнул внутрь, прикрыл дверь и тихо шикнул.
— Всё понял, давай теперь вытри своё девственно-чистое лицо, — устало сказал Фу Жанъи.
Его рука была мокрая от чужой воды. Он глянул на неё — и, к своему ужасу, поймал себя на… довольно неприличных ассоциациях.
— Было бы странно, если бы они подумали иначе, — добавил он мрачно. — Значит, ты до этого плохо играл свою роль.
— Ну да, есть такое, — Чжиси уныло промокнул лицо полотенцем. Потом подтянул ворот пижамы, шмыгнул носом, вскинул голову и уставился на Фу Жанъи глазами святого младенца.
— И что теперь? — Фу Жанъи насторожился.
Неожиданно Чжиси шагнул ближе. Нарушил личное пространство. Почти уткнулся лбом ему в грудь:
— Понюхай. От меня пахнет твоими феромонами?
Фу Жанъи даже не стал нюхать. И так знал: вся комната давно пропитана его запахом.
К счастью, Чжиси сам отступил:
— Ну вот. Ни следа. За ночь — и ни капли? Нереально. Разве что если бы ты меня… обнял…
Нет. Объятия — это табу.
Мгновенно отверг эту мысль. Но тут же — озарение.
— Не-не, я придумал.
Фу Жанъи скрестил руки и молча наблюдал: Ну давай, удиви.
И Чжу удивил. Развернулся. И — просто снял пижаму. Спиной. На глазах у топ-Альфы.
Щёлк — будто искры статического электричества пронеслись в воздухе. Перед Фу Жанъи внезапно оказался его голый, бледный, стройный позвоночник.
Тот весь напрягся. Рефлекторно нажал кнопку на браслете — усиление подавления на максимум.
А потом понял, что это — глупо. И совершенно не нужно.
— Я возьму твою пижаму, окей?
Ты сейчас и так в моей...
Фу Жанъи молча наблюдал, как он быстро скидывает с себя ту самую светлую пижаму — и почти без паузы натягивает тёмно-синюю, ту самую, что лежала на спинке дивана. Ту, которую сам носил прошлой ночью.
Чжиси разворачивается к нему, поправляет ткань на плечах, приглаживает взъерошенные от статики волосы — и улыбается. Глаза сверкают, словно стеклянные шарики, и в них — лёгкий озорной блеск, как у человека, который только что провернул что-то почти дерзкое.
— Ну скажи, я же гений?
Фу Жанъи молчал. Он почти не слышал слов — звук отступал, как в воде.
Потому что… она снова закрыта.
Та самая родинка.
Словно маленькое, ни на что не претендующее напоминание — о чём-то личном, невидимом, хрупком.
Голос Чжиси пробился сквозь плотную пелену мыслей, наполнявших голову тяжёлым, почти физиологическим напряжением:
— Теперь пахнет тобой. И выглядит… ну, как будто…
— Как будто что?
http://bllate.org/book/14416/1274458
