Сяо Наньчжу быстро шагал по коридору, вид у него был такой, будто он пробежал всю дорогу сюда.
Расставшись с Чжан Чи, он стремглав бросился домой, в голове эхом бились слова:
— Мастер, на этот раз ты и впрямь ввязался в опасное дело. Несколько лет назад этот Тайсуй стоил баснословных денег, невесть сколько толстосумов спали и видели, как бы заполучить его. От товарищей-предпринимателей из административного центра провинции я узнал, что дочь и жена мера Ли скончались при подозрительных обстоятельствах, может, из-за Тайсуя, а может, и из-за чего-то другого… Я тебе это затем говорю, чтобы ты был поосторожнее: многие в курсе, что мэр Ли обращался к тебе за помощью, и если один из тех, кому сам чёрт не брат, узнает, где ты живёшь…
Туманные речи Чжан Чи заставили Сяо Наньчжу нахмуриться. Он понимал, что в глазах простых людей Тайсуй невероятно ценен, о том же, насколько его описанные в народных преданиях чудодейственные свойства близки к истине, судить не ему. Он знал одно: Тайсуй — отнюдь не лекарство, дарующее вечную жизнь, скорее уж источник нескончаемых бедствий, притягивающий всевозможных злых духов.
За последние несколько дней из-за Тайсуя его квартира подверглась беспрерывному нашествию наваждений, и, не дежурь там каждый день духи календаря, кто знает, каких бед они успели бы натворить. Ну а теперь, быть может, ему придётся обороняться не только от этой нечисти, но ещё и от людей. Попрощавшись с Чжан Чи, Сяо Наньчжу поспешил домой.
Зайдя в квартиру, Сяо Наньчжу замер при виде того, как Цинмин от нечего делать складывает пачки ритуальных денег. Тайсуй же преспокойно полёживал себе в ванной, и не думая куролесить. Сяо Наньчжу немного полюбовался этой мирной картиной, но насторожённость не покидала его.
Закурив, он вытащил из кармана замочек долголетия и кинул на журнальный столик вместе с сумкой, а сам рухнул на диван, словно из него высосали все силы, и испустил долгий вздох.
— И это называется пол помыл? Ты что, каши мало ел, а Цинмин? — проворчал Сяо Наньчжу, видя, что на полу остались грязные разводы. Цинмин в ответ молча поджал губы, его лицо угрожающе потемнело. Вспомнив, что этот дух календаря совершенно не выносит критики в свой адрес, Сяо Наньчжу не стал на него наседать. Развалившись на диване, он вытащил мобильник и открыл вэйбо.
— Кстати говоря, сегодня в вэйбо я видел шутку, что Цинмин — самый несчастный праздник, потому что на другие праздники люди желают счастья, а на Цинмин — нет…
— И кому мог прийти в голову подобный вздор?!! — Цинмин с искажённым от гнева лицом треснул по журнальному столику. Это лишь рассмешило Сяо Наньчжу, но, видя, что Цинмин нацелился на его телефон, он спрятал его.
— Ты что творишь? Сядь и посиди спокойно, — раздражённо прикрикнул он. — А что, разве это не так? Да и как можно желать счастья в такой день? Мне кажется, для таких праздников, как ты с Чжунъюанем, пора придумать специальное пожелание. Вот, скажем, «умерь печаль на Цинмин», как тебе? А может, мне устроить лотерею на вэйбо: перешли хэштег #умерь_печаль_на_Цинмин и получи приз — бумажные деньги, собственноручно изготовленные самим Цинмином…
— Нет!!! Нет!!! Не хочу!!! (╯‵□′)╯︵┻━┻
Всё более неподобающие речи Сяо Наньчжу привели Цинмина в такую ярость, что он был готов хлопнуть дверью у него перед носом. Удовлетворившись эффектом своих подначек, Сяо Наньчжу решил оставить его в покое и убрал телефон с весьма ехидным видом, будто хотел сказать: «Да ладно тебе, это ж просто шутка».
Цинмин уставил на него свирепый взгляд, всем сердцем презирая этого дурно воспитанного средней руки мастера. Сложив ритуальные деньги в стоящую у ног корзинку, Цинмин вытащил из рукава дюжину листов жёлтой бумаги и продолжил свою кропотливую работу.
Поскольку этот день предназначался для подношений умершим, Цинмин владел сотнями способов изготовления ритуальных денег, однако всем этим сложенным с необычайным мастерством слиткам предстояло сгинуть в огне. Поглядев на его старания, Сяо Наньчжу приподнял брови:
— И ты всю первую половину дня с этим провозился? Для кого ты вообще их складываешь? Это что, «тысяча журавликов» [1]? Что ты хочешь загадать, Цинмин-цзюнь?
[1] Тысяча журавликов 千纸鹤 (qiān zhǐ hè) — согласно японской традиции сэнбадзуру, если сложить из бумаги тысячу журавликов, то загаданное желание исполнится; также этот ритуал используется в качестве молитвы за мир. Эта традиция возникла благодаря девочке Садако Сасаки, пережившей атомную бомбардировку Хиросимы, которая верила, что, если сложит тысячу журавликов, то выздоровеет. Хоть она не успела закончить свою работу, её начинание подхватили, сделав его символом мира и надежды. Часто делают разноцветных журавликов, но иногда одноцветных (например, белых — для исцеления). После изготовления журавликов нанизывают на нити, часто приносят в храмы или памятные места.
— Это… это тебя не касается!!! — потеряв терпение, выпалил Цинмин.
Он твёрдо решил не обращать внимания на выходки Сяо Наньчжу, поэтому на лице у него застыло упрямое и замкнутое выражение, но вырвавшаяся против воли грубость и покрасневшие уши выдавали его с головой.
— Ну ладно, не хочешь, не говори, — изогнул губы в улыбке Сяо Наньчжу. — Но похоже, что эта тысяча журавликов — подарок для кого-то особенного. И на кого же ты глаз положил? Гуюй? Лися? Манчжун? Не может же быть, что это для Чуньфэнь — она ведь совсем мелкая…
— Нет! Хватит тыкать пальцем в небо! — проревел красный как рак Цинмин, окончательно утратив контроль над собой. Он ведь всегда был благородным и чистым душой, не то что Сяо Наньчжу, у которого на уме одна пошлятина, а потому тут же закинул бумажного журавлика в корзину с ритуальными деньгами.
Вчера вечером Ханьши вновь умудрился его отчитать, не расщедрившись и на дюжину слов. Хоть от Чуси он частенько слышал то же самое, отчего-то, когда эта фраза слетела с уст Ханьши, Цинмин разозлился не в пример сильнее. Он не мог вынести растерянности в глазах Ханьши, и, сколько бы ни ломал голову над его словами, так и не постиг их значения.
— Чуси был прав, спустя сотни лет… ты так и не повзрослел.
Стоило Цинмину взглянуть на белые, словно иней, волосы на его висках, как у него перехватило горло. В самом дыхании Ханьши ощущалась окутавшая его аура безнадёжности; потому-то сегодня, насилу покончив с домашними делами, сваленными на него Сяо Наньчжу, Цинмин принялся складывать журавликов из жёлтой бумаги, предназначенной для ритуальных денег.
Этому он также научился у Ханьши. В те времена Цинмин был не могущественным духом праздника, как сейчас, а простым подростком, и нередко ему доставалось даже от наваждений лишь немного сильнее его самого. Тогда ему только и оставалось заливаться слезами, пока глаза и нос не покраснеют и опухнут, и всякий раз похожий на ледяное изваяние Ханьши-цзюнь делал для него журавлика из ритуальных денег, ведь другой бумаги под рукой не было.
Пока Цинмин плакал, старший товарищ складывал фигурку, а потом опускал ему на ладонь. Белые волосы Ханьши-цзюня ниспадали ему на колени, с прекрасного лица не сходила печать отстранённости. При одном взгляде на него слёзы Цинмина высыхали сами собой, и тогда Ханьши с невыразимой нежностью обращал к нему одну и ту же фразу:
— Не бойся, Цинмин.
Вынырнув из воспоминаний, он обнаружил, что корзинка уже доверху полна журавликов. Вообще-то он и сам не знал, зачем их делает, но, стоило ему подумать о прошлом, как руки сами собой принимались складывать бумагу.
Уловив горькую обиду в словах Цинмина, Сяо Наньчжу сперва оторопел, а затем опустил взгляд на журавликов, и на его лице проступило что-то вроде понимания.
— А, так ты нравишься Ханьши?
— …Что за чушь! Между нами ничего такого нет!
Голос Цинмина взлетел. Переменившись в лице, он смял в пальцах жёлтую бумагу. Разумеется, Цинмин и сам отнюдь не был тупицей, но из-за того, что он слишком долго пробыл под влиянием Ханьши, по отношению к нему он был всё равно что слеп. Однако даже догадайся он, Цинмин не смог бы вынести бесцеремонности Сяо Наньчжу, но на его истошные вопли мастер ответил лишь невозмутимой улыбкой.
— Эй, постой, а я разве говорил, что есть? — прищурился он. — Чего ж ты так разошёлся? Может, побьёмся об заклад? Сходи-ка и спроси Ханьши сам, и посмотрим, кто из нас прав.
— И что я ему скажу?
Цинмин нахмурился и с сомнением покосился на мастера: интуиция подсказывала ему, что идея плохая. Видя, что он по-прежнему ждёт подвоха, Сяо Наньчжу послал ему обезоруживающую улыбку:
— А ты просто скажи: мол, Ханьши, мне нравится мастер календаря, он такой красивый и талантливый, что в него невозможно не влюбиться; как думаешь, мы друг другу подходим? Ха-ха! (>^ω^<)
Цинмин оторопел.
http://bllate.org/book/13983/1607872
