Ся Цин, увлечённый новостью о грядущем фестивале фонарей, искал что-то с палочкой танхулу во рту, перебирая вещи левой рукой.
— Значит, на этом фестивале в Лингуане будет довольно оживлённо, да? Будут ли фейерверки? С таким названием, как «фестиваль фонарей», улицы, должно быть, будут заполнены фонарями, и ночью станет светло, как днём. Звучит красиво.
Лоу Гуаньсюэ не ответил, лишь поинтересовался:
— Что ты ищешь?
Ся Цин вытащил танхулу изо рта левой рукой и, нахмурившись, сказал:
— Ищу свой фонарь. Услышав о фестивале, вспомнил, что оставил его здесь в прошлый раз, но почему-то сейчас не могу найти, — Он снова сунул танхулу в рот, наклонился, приняв неудобную позу, и, используя левую руку, начал рыться: — Дай-ка поищу ещё раз.
Лоу Гуаньсюэ, наблюдая за ним, спокойно заметил:
— У тебя что, правая рука сломана?
— …Проклятие.
Только тогда Ся Цин осознал, что мучается зря, держа в правой руке костяную флейту — он опять забыл отпустить её!
Молча, он швырнул флейту на стол и вновь принялся копаться в коробках и сундуках.
Вскоре он нашёл цветочный фонарь линвэй в углу тёмного шкафа.
Ся Цин облегчённо выдохнул:
— А вот и он.
Лоу Гуаньсюэ опустил взгляд и спросил:
— Ты действительно так любишь эту флейту?
Ся Цин играл с сердцевиной фонаря, фыркнув в ответ и закатив глаза:
— Люблю? Что там любить? Она только гнётся перед ветром и боится трудностей. Почему бы мне её любить?
— !!
Костяная флейта возмущённо полетела к Лоу Гуаньсюэ.
Лоу Гуаньсюэ рассмеялся:
— Тогда почему ты не хочешь её отпустить?
Ся Цин даже не поднял голову:
— Это просто моя привычка, ничего общего с любовью.
Лоу Гуаньсюэ на мгновение замолчал, а затем лениво, с лёгкой усмешкой, заметил:
— У тебя, похоже, немало привычек — ты пялишься на людей без причины и не отпускаешь вещи, как только схватишь их.
Ся Цин:
— …
Лоу Гуаньсюэ, опёршись подбородком на ладонь, вдруг что-то вспомнил и со смехом спросил:
— Ся Цин, а ты случайно не был вором раньше?
Ся Цин:
— …………
Чёрт побери…
Он так разозлился, что казалось, дым сейчас повалит из ушей.
Лоу Гуаньсюэ продолжил анализировать:
— Пялиться на людей — это значит высматривать добычу, украсть что-то и не отпускать, — Он подмигнул Ся Цину: — Логично?
— Нет! Проваливай!
Ся Цин откусил ягоду боярышника, вынул палочку и, подумав немного, всё ещё недовольно и холодно сказал:
— Ах, если следовать твоей логике, то, по-моему, в прошлой жизни ты был феей. Не заинтересован в мирских делах, не проявляешь любопытства к другим, у тебя изысканный вкус, а эмоции — загадка. Что скажешь, фея?
Не дожидаясь ответа от «феи», Ся Цин отвернулся, подавляя смех.
Глубоко вздохнув, он сказал себе, что не стоит спорить с сумасшедшими, и принялся возиться со своим цветочным фонарём.
Позже тем вечером от скуки Ся Цин решил выйти на свежий воздух и поиграть на флейте. Он утащил с собой неохотную костяную флейту, прикрепил к её концу зажжённый фонарь линвэй, обмотал красной верёвкой пару раз и приготовился выйти, чтобы попугать людей, прикинувшись призраком.
Однако вместо того, чтобы напугать других, он сам чуть не поседел от ужаса.
Он снова встретил Вэнь Цзяо!
Что за странная судьба такая?
В укромном уголке дворца.
Вэнь Цзяо стоял с бледным лицом, сжимая рукав нежными пальцами, заикаясь, отвечая на вопросы евнуха.
Евнух прищурился и спросил:
— Ты говоришь, что это лекарство втихаря дал тот тебе стражник?
Вэнь Цзяо выглядел напуганным, его губы дрожали:
— Да, он дал мне его тайком. Я тоже не знаю, откуда оно взялось.
Евнух, старше его, долго изучал его, сузив глаза, а затем с намёком сказал:
— Кто бы мог подумать, что этот стражник любит пользоваться обходными путями.
Вэнь Цзяо был задет этим оскорблением, его глаза снова покраснели, но он был слишком напуган и не посмел возразить, лишь опустил голову.
Последний раз, когда он пришёл к Фу Чаншэну просить про травяного кузнечика, у него не оказалось золотых листьев. Поэтому он решил взять с собой ценные вещи, чтобы выразить уважение тёте Бай Хэ. Фу Чаншэн отсутствовал, и, случайно роясь в поисках кузнечика и денег, он обнаружил под соломенной циновкой баночку нефритовой мази из Императорской аптеки.
Он был вне себя от радости, решив, что Фу Чаншэн специально подготовил её для него, поэтому забрал мазь, даже не задумавшись.
В конце концов, все, что делал брат Чаншэн во дворце, было для него. Он даже мог пожертвовать своей жизнью ради него, так что это было ничто.
Но к его удивлению, как только он передал кузнечика тётушке Бай Хэ, ему сообщили, что это не то, что любил император, это просто что-то, что выбросил молодой человек из окружения императора.
Когда Бай Хэ узнала правду, её лицо потемнело от ярости. Она сжала кузнечика в кулак, смяла его в комок, выпила несколько чашек чая подряд и воскликнула:
— Императрица-мать всегда предупреждала меня следить за тем молодым человеком. Но если бы я действительно могла подобраться к фавориту императора, зачем бы мне карабкаться по головам этих людей вокруг?!
Вэнь Цзяо покраснел, спрятался в доме и мечтал провалиться сквозь землю.
Он плакал долго, очень долго, когда вернулся к себе.
Но на этом беды не закончились. Маленький евнух, живший вместе с ним, заметив, как быстро зажила его рана, воспользовался его отсутствием, обшарил шкаф и нашёл нефритовую мазь. Этот нахальный паршивец, почувствовав себя смелее, донёс о краже старшему евнуху, обвинив Вэнь Цзяо в воровстве.
Эта мазь была бесценной, предназначенной исключительно для императорской семьи, и даже высокопоставленным сановникам Лингуана было не положено её использовать, не говоря уже о таком маленьком евнухе, как он.
Вэнь Цзяо не смог оправдаться. Он был одновременно встревожен и унижен.
Старший евнух нахмурился, готовый немедленно наказать его. Вэнь Цзяо испугался и в отчаянии обвинил Фу Чаншэна, моля о пощаде.
Он даже привёл старшего евнуха к дому Фу Чаншэна.
— Он там, спросите его, я ничего не знаю, правда! — неудержимо рыдал Вэнь Цзяо, утирая слёзы.
Старший евнух бросил на него презрительный взгляд, взмахнул кистью и повёл людей внутрь.
Ся Цин, наблюдавший неподалёку, задумался, отметив про себя, что Вэнь Цзяо действительно часто плачет.
Он видел, как тот плакал уже четыре раза, и каждый раз его глаза становились красными, а слёзы лились потоком.
Ся Цин подумал, что если бы Вэнь Цзяо уже полностью превратился в чистокровного мерфолка, с таким стилем плача он, наверное, уже давно ослеп бы от слёз…
Странные чувства к Фу Чаншэну Ся Цина были довольно сдержанными, а к Вэнь Цзяо и вовсе почти отсутствовали. Держа костяную флейту и неся фонарь, он смотрел на происходящее, чуть приподняв фонарь, и его взгляд остановился на красной родинке на лбу Вэнь Цзяо.
Кроваво-красная, зловещая и притягательная, она была похожа на маленькую открытую рану.
Ся Цин еле заметно нахмурился.
Его свободная серая мантия колыхалась на ветру, словно призрак, блуждающий в тёмных глубинах дворца.
— Заберите его! — раздался резкий голос евнуха.
В мгновение ока несколько молодых евнухов вывели Фу Чаншэна из ветхого дома.
Фу Чаншэн не мог раскрыть своих боевых навыков, поэтому не сопротивлялся, позволяя увести себя. Когда группа евнухов ворвалась, чтобы схватить его, его разум начал лихорадочно перебирать возможные причины. В чём он ошибся? Какие слова или действия могли выдать его? Возможно, кто-то из тех, с кем он контактировал, сдал его?
Но он не мог найти ответа. Он всегда был предельно осторожен, скрывая все свои слабости в дворце Империи Чу. Он даже установил ловушки в этой комнате, чтобы только Вэнь Цзяо мог войти в его отсутствие.
Кто же это мог быть?
Фу Чаншэн спокойно спросил:
— Могу я узнать, за что меня арестовали?
Евнухи всегда питали извращённую неприязнь к обычным мужчинам, и, услышав его вопрос, они немедленно ответили с сарказмом:
— Ты ещё смеешь спрашивать? Разве ты не знаешь, что воровство во дворце — смертный грех? Ты, глупец, украл нефритовую мазь — тебе не избежать казни!
— Нефритовая мазь? — выражение Фу Чаншэна слегка изменилось, пальцы невольно сжались в кулак.
Когда его вывели наружу, он увидел Вэнь Цзяо, плачущего под лунным светом, его глаза были красными.
Фу Чаншэн замер, словно его окатили ведром ледяной воды, лицо мужчины побледнело. Он медленно опустил голову, мысленно усмехаясь над собой. Зачем он всё так усложнил?
— Вэнь Цзяо, это он? — сурово спросил старший евнух, велев людям заставить Фу Чаншэна встать на колени.
Вэнь Цзяо отшатнулся от страха, дрожа как осенний лист, его голос был тихим и жалобным:
— Да, это он, господин. Он дал мне эту мазь. Я ни при чём.
Старший евнух серьёзно спросил:
— Фу Чаншэн, ты признаёшь сказанное Вэнь Цзяо?
Ночной ветер пронёсся над опавшими листьями, разбросанными по земле, а редкий свет звёзд вытягивал тени каждого присутствующего.
Фу Чаншэн отвёл с лица прядь волос, опустился на колени и поднял взгляд на его высочество.
Вэнь Цзяо, с красными глазами, даже выглядел немного встревоженным, как будто подгоняя его поскорее признаться.
Фу Чаншэн чувствовал вкус крови во рту. Его душа погружалась всё глубже и глубже, уходя в тёмные пучины моря, где её ждала вечная, безвыходная темница, без света дня, только груз собственной вины.
Его руки дрожали, побелев от напряжения. Он коротко усмехнулся и, наконец, прохрипел:
— Да, признаю.
Вэнь Цзяо облегчённо вздохнул, шмыгая красным носом. Ещё минуту назад он безудержно плакал, а теперь оправился настолько, что даже икнул.
Выслушав его признание, главный евнух холодно приказал:
— Уведите его! Передайте в распоряжение Министерства внутренних дел!
Двое молодых евнухов, сопровождавших его, недавно прошли обряд очищения и питали ещё большую ненависть к таким, как Фу Чаншэн. Один из них, тот самый, что выдал Вэнь Цзяо, смотрел с перекошенным от злобы лицом.
Его заострённый подбородок, казалось, мог пронзить любого, кто встретится на пути. Идя по дворцовой дорожке, он не удержался от язвительного замечания:
— Украсть такую ценную вещь и отдать её Вэнь Цзяо? Стражник Фу, должно быть, в самом деле очень любит Вэнь Цзяо.
Фу Чаншэн оставался бесстрастным. В моменты его молчания холодная угроза, взращённая на поле боя, вызывала в людях страх.
Лицо молодого евнуха исказилось ещё больше — всего лишь заключённый, а позволяет себе такое!
Он давно уже был недоволен Вэнь Цзяо и думал, что наконец-то избавится от него в этот раз. Но кто бы мог подумать, что кто-то поспешит взять вину на себя! Чёрт, вот незадача!
Ядовитая злоба в сердце молодого евнуха извивалась, словно змея. Наконец, он тихо хихикнул и заговорил:
— Мне всегда было любопытно. Скажи, стражник Фу, тебе правда нравится возиться с таким, как Вэнь Цзяо, который задыхается и рыдает от малейшего движения? Держу пари, он чувствует себя таким обиженным после нескольких движений с твоей стороны.
Стоявший рядом тоже рассмеялся. Их взгляды, полные насмешки и двусмысленности, скользили по Фу Чаншэну, точно змеи, высматривающие добычу.
Фу Чаншэн не обратил на них ни малейшего внимания.
Молодой евнух разозлился ещё сильнее. Ему было необходимо растоптать мужское достоинство Фу Чаншэна, чтобы хоть немного заглушить извращённую боль, вызванную собственным телесным уродством.
— Нет, постой-ка, что-то тут не так. Наверное, стражник Фу слишком его бережёт, не хочет, чтобы Вэнь Цзяо чувствовал себя оскорблённым, — его тон сменился, голос стал легче и ядовитее: — Может, это сам стражник Фу лежит внизу? Вэнь Цзяо говорил, что ты готов за него умереть, такой преданный пёс, готовый на всё ради своего хозяина… Ах!
Издали прилетел камень, угодивший евнуху прямо в рот, чуть не выбив зуб.
— А-а-а! — евнух прикрыл рот рукой, согнувшись пополам от боли.
Главный евнух впереди тут же обернулся, угрожающе спросив:
— Кто это?!
Из конца переулка появился юноша в сером одеянии, держащий костяную флейту. Ледово-голубой свет цветочного фонаря озарял его лицо, холодное, как иней на лезвии меча.
Ся Цин уже собирался развернуться и уйти, но вот это да!
Главный герой и его верный, как пёс, слуга не перестают удивлять!!
Какое же это глупое и до омерзения жалкое самопожертвование — брать вину на себя за другого!
Такое зрелище может ошеломить кого угодно.
Абсурдное, бессмысленное зрелище.
Ся Цин был вне себя от раздражения, почесал затылок, хотел уйти, но не мог.
Он тихо вздохнул, ожидая, пока буря в его душе утихнет, прежде чем повернуться к старому евнуху и спросить:
— Что вы здесь творите?
Ся Цин редко вмешивался в чужие дела, особенно если это касалось любовных отношений.
Как говорил старик из его сна: страдания рождаются из собственных поступков, словно волны в океане горечи.
В человеческом мире жадность, гнев, невежество и обиды — это всего лишь порождение этих явлений.
Желания и привязанности — коконы, которые люди плетут сами для себя.
К примеру, все страдания, связанные с Вэнь Цзяо, были кармическими последствиями, которые Фу Чаншэн принял добровольно, сам проглотив этот горький плод.
Но почему они должны были встретиться именно с ним!!
Ся Цин вновь рассердился. Он схватился за красную нить на костяной флейте.
Ему претило видеть ничтожное, униженное выражение лица Фу Чаншэна.
Это было не сочувствие, а скорее чувство диссонанса.
Он не понимал, откуда этот диссонанс взялся!
Не найдя ответа, как обычно, Ся Цин предпочёл проигнорировать это.
— О какой нефритовой мазе идёт речь? — спокойно произнёс Ся Цин.
Главный евнух, который никогда прежде не видел Ся Цина, всё равно догадался, кто перед ним.
Наверное, это тот самый юноша, которого император держит во дворце.
Он замер на мгновение, глаза его радостно заблестели. Тут же изменив выражение лица, он натянул угодливую улыбку и заискивающе произнёс:
— Отвечаю молодому господину: этот воришка украл особую нефритовую мазь из Императорской аптеки, предназначенную для нужд императорской семьи. Этот слуга как раз вёл его в Министерство внутренних дел для наказания.
Ся Цин оставался невозмутимым и спокойным, характер у него был на удивление мягкий.
— Фу Чаншэн, ты что, потерял жетон, который я тебе дал? Собираешься вот так позволить другим наговаривать на тебя?
Вэнь Цзяо, который до этого прятал лицо и делал вид, что умер, сразу напрягся после этих слов. Он резко поднял голову, в его взгляде на Фу Чаншэна мелькнула паника. Он невольно воскликнул:
— Брат Чаншэн…
Ся Цин усмехнулся, мысленно себе говоря: «Ладно, забудь, это в последний раз».
В следующий раз не надо без дела бродить по дворцу, кружа вокруг Вэнь Цзяо и Фу Чаншэна.
Правда, хватит уже, пожалуйста.
Кроме Чжан Шаня, Ся Цин никогда ещё не боялся так двух людей.
Чжан Шань был просто полон грязных мыслей, улыбка его означала, что он хотел бы затащить кого-нибудь в постель. Это пугало Ся Цина и оставило глубокую психологическую травму.
А эти двое… Фу Чаншэн был ядовит, с ним действительно лучше не связываться.
Фу Чаншэн вздохнул про себя. Ему было всё равно на насмешки и унижения со стороны других, но оказаться в такой нелепой ситуации перед этим юношей оказалось неожиданно неприятно.
Он сжал кулак, не осмеливаясь взглянуть в спокойные карие глаза молодого человека… казалось, что ему не следует выглядеть таким перед ним.
Он прикусил губу, голос его был хриплым:
— Я не потерял, — Он достал жетон из рукава и, раскрыв его на израненной ладони, пояснил: — Если бы я сказал, что это принадлежит его величеству, мне бы всё равно не поверили.
Ся Цин ответил коротко:
— Ага.
Он серьёзно обратился к главному евнуху:
— Вообще-то, жетон дал я, а мазь передал императорский лекарь из Императорской аптеки. Это не было украдено. Можете отпустить его теперь?
Главный евнух, желая угодить, заулыбался ещё шире, морщины его лица сложились, как лепестки цветка:
— Конечно, конечно, с показаниями молодого господина мы не посмеем никого обвинять напрасно.
Ся Цин мягко произнёс:
— Спасибо.
— Ох, молодой господин, вы слишком добры.
Главный евнух польстил Ся Цину, чувствуя себя довольным, затем махнул перьевой метёлкой и скомандовал:
— Быстро освободите стражника Фу!
— Да, да.
Они поспешно развязали Фу Чаншэна.
Молодой евнух, которому прилетел камень, всё ещё держался за рот, дрожа от страха и забыв заплакать — кто бы мог подумать, что такой простой стражник, как Фу Чаншэн, может быть связан с кем-то из окружения его величества!
Он трясся, опасаясь, как Ся Цин поступит с ним.
К счастью, молодой господин, похоже, не желал задерживаться здесь ни на секунду. С выражением, будто увидел привидение, он помог Фу Чаншэну оправдаться и повернулся, чтобы уйти.
Но, сделав несколько шагов, Ся Цин что-то вспомнил и вернулся к Фу Чаншэну. Немного подумав, он прямо сказал:
— В прошлый раз хотел сказать, но подумал, что не стоит. Теперь вижу, что это необходимо. Фу Чаншэн, если хочешь выжить, оставь Вэнь Цзяо.
Говоря это, он не удостоил Вэнь Цзяо даже взглядом, хотя тот нервно переминался рядом.
Ся Цин был уверен, что однажды Вэнь Цзяо убьёт Фу Чаншэна.
А Фу Чаншэн мог бы уйти сам, не нуждаясь ни в чьей помощи. Вопрос был только в том, хочет ли он этого.
Фу Чаншэн смотрел в глаза юноше, позволяя его словам медленно проникнуть в сознание.
Почему-то первое, что он почувствовал, было лёгкое веселье.
Это было похоже на заботу младшего брата, который вдруг начал проявлять беспокойство о нём, хотя сам ещё не успел повзрослеть.
Но это чувство быстро рассеялось на холодном ветру.
С глухой болью, разливающейся по телу, Фу Чаншэн почувствовал также и некую смутную растерянность, думая о содеянном… Кто из них двоих на самом деле бодрствует — он или Ся Цин?
Защита Вэнь Цзяо почти стала частью его души после падения страны.
Из благодарности.
Из верности.
Возможно, также из-за множества невыразимых и необъяснимых эмоций.
Он знал, что Вэнь Цзяо смотрит на него с шоком и испугом в глазах, возможно, даже зовёт его мягким голосом «брат Чаншэн», с тоном страха, которого он раньше не слышал.
Но под ясным взглядом Ся Цина цепи, сковывающие его сердце, начали постепенно ослабевать, и Фу Чаншэн медленно улыбнулся:
— Хорошо.
Ся Цин бросил на него короткий взгляд, ничего не сказал и повернулся, чтобы уйти.
Главный евнух повёл остальных прочь.
Вскоре в укромном месте остались только Вэнь Цзяо и Фу Чаншэн.
Вэнь Цзяо не выдержал и бросился к нему, его нежное лицо покраснело, глаза и нос вспухли от слёз. Он не мог поверить в услышанное:
— Нет, брат Чаншэн, что ты сказал? Что ты только что сказал?
Фу Чаншэн всё ещё не мог смотреть на его слёзы, но мучительная боль уже давно угасла. Он опустил взгляд и тихо спросил:
— Ваше высочество, почему вы не сказали мне, что взяли мои вещи?
В голове Вэнь Цзяо всё ещё звучало это «хорошо». Слёзы потекли по его щекам, словно жемчуг с оборванной нити. Он, забыв о приличиях, кинулся обнимать его, почти рыдая:
— Прости меня, брат Чаншэн, Вэнь Цзяо знает, что был неправ. Брат Чаншэн, прости. Пожалуйста, не покидай меня. Мне страшно. В этом дворце у меня есть только ты. Я не смогу жить без тебя.
Фу Чаншэн спокойно подумал про себя: «Ваше высочество, как вы не сможете жить без меня?»
Вы так боитесь боли и страданий.
Но он этого не сказал. Почти инстинктивно, он мягко утешил его:
— Ваше высочество, это не так. Никто не умирает без другого человека.
Вэнь Цзяо совсем сорвался:
— Это из-за того юноши? Это из-за него ты бросаешь меня? Ты любишь его?
Фу Чаншэн закрыл глаза. Эти слова были настолько неприятны, что разожгли в нём внезапный гнев. Он оттолкнул Вэнь Цзяо и поднялся, говоря серьёзно и холодно:
— Ваше высочество, я не люблю мужчин.
Вэнь Цзяо не мог понять его слов, упал на землю, закрыв лицо руками, и горько закричал:
— Почему? Почему он?
Задолго до того, как он услышал, что его величество привёз юношу из башни Свежего ветра и Светлой луны и осыпал его благосклонностью, в сердце Вэнь Цзяо уже бушевала ревность, словно его собственное было отнято. После слов Бай Хэ ревность полностью захватила его рассудок.
С хриплым голосом Вэнь Цзяо воскликнул:
— Почему? Почему он? Почему он получает благосклонность его величества и забирает тебя у меня?
Фу Чаншэн холодно смотрел на него, несмотря на его бессвязную речь, но ответил спокойно:
— Потому что он лучше вас, лучше, чем ваше высочество.
— Лучше? — тихо повторил Вэнь Цзяо, подняв голову, его глаза были красными, словно у кролика. — Только потому, что он дал тебе жетон для получения лекарства и заступился за тебя сегодня?
Вэнь Цзяо продолжал тихо:
— Но, брат Чаншэн, все эти привилегии даны его величеством. Без его величества он никто. Он просто пользуется благосклонностью, чтобы оказать тебе мелкие услуги. Брат Чаншэн… ты готов отказаться от меня ради него вот так?
Чувствуя себя несправедливо обиженным, Вэнь Цзяо разрыдался:
— Ты тоже считаешь, что я плохой, что я всегда плачу из-за всего, не могу терпеть лишений и несправедливости? Но, брат Чаншэн, это не моя вина…
Он встал на колени, его губы дрожали:
— Мой отец, император, и императрица никогда не учили меня, как угождать другим, как переносить трудности. Они баловали меня, вырастили меня таким. Что я могу сделать? Я не могу измениться. Ты не можешь заставлять меня делать то, чему меня никогда не учили, не можешь сначала осыпать меня любовью, а потом отвергать.
— А ты сравниваешь меня с ним! — Вэнь Цзяо внезапно разрыдался ещё сильнее, воскликнув с душераздирающим криком. — Он не пережил всего, что пережил я! Почему ты меня с ним сравниваешь?! Я был другим раньше… Я тоже помогал многим людям. Когда я был девятым принцем Империи Лян, многие восхваляли мою доброту и терпимость, — он продолжал вытирать слёзы рукавами, голос прерывался от всхлипов. — Если бы я был на его месте сейчас, получал бы благосклонность его величества, мне бы не пришлось терпеть насмешки этих евнухов. Я бы тоже спас тебя, я бы даже нанял лучших императорских врачей, чтобы вылечить тебя.
Вэнь Цзяо говорил всё более возмущённо и обиженно, горько рыдая.
— Почему он смотрит на меня так? Он ведь не пережил всего, что пережил я!
На самом деле, взгляд Ся Цина едва задержался на нём, лишь мельком скользнув по толпе.
Но этого мгновения было достаточно, чтобы Вэнь Цзяо пришёл в бешенство.
Чистый, нетронутый.
Без презрения, без отвращения.
Юноша смотрел на них равнодушно, занятый тем, чтобы скорее уйти. Но именно его равнодушие разжигало ярость Вэнь Цзяо ещё сильнее.
Вэнь Цзяо задрожал от сдерживаемого дыхания:
— Почему он смотрит на меня так? Если однажды его величество перестанет оказывать ему милость, если однажды ему придётся жить, как я, — на грани, в этом дворце, вынося насмешки и унижения каждый день, стараясь угодить другим, лишь чтобы получить еду, — сможет ли он остаться таким добрым?
Пальцы Вэнь Цзяо дрожали, он указал на себя, слёзы лились, как дождь:
— Если бы ему пришлось жить, как мне, вынужденному каждый день иметь дело с множеством злодеев, разве он был бы лучше меня?
Юноша поднял голову. Его глаза были красными, когда он смотрел на Фу Чаншэна.
Он чувствовал себя самым несчастным человеком в мире. Он всего лишь хотел жить хорошо, в чём же его вина?
Если бы у него было всё, что есть у этого юноши, он наверняка сделал бы больше и лучше.
Был бы добрее и справедливее.
Когда у человека нет забот о хлебе и одежде, разве трудно быть добрым?
Вэнь Цзяо почувствовал, что Фу Чаншэн потерял рассудок.
Но когда он закончил говорить и встретил взгляд Фу Чаншэна, то замер, ощутив ледяной холод, словно оказался в разгар зимы.
Фу Чаншэн молчал, стоя в лунном свете. Его взгляд был спокойным, но казалось, что он видел сквозь плоть и кровь, изучая его душу до самого основания.
Спустя долгое время Фу Чаншэн тихо рассмеялся.
— Ваше высочество, вы просто не понимаете, о чём я говорю, — сказал Фу Чаншэн, каждое слово звучало спокойно и холодно. — Ваше высочество, даже если бы ваши роли сейчас поменялись местами и ему пришлось бы пережить всё, что пережили вы, а вы бы ничего не испытали. Он всё равно был бы лучше вас.
Эта уверенность, пришедшая неведомо откуда, была, тем не менее, непоколебимой.
Фу Чаншэн ещё раз посмотрел на Вэнь Цзяо, наблюдая за его глазами, теперь ясными и чистыми после слёз.
В его сердце мелькнула ирония: действительно, они были чистыми. Эгоизм, доведённый до предела, может породить такую чистоту.
Его девятый принц никогда не был глупым.
Он, возможно, вёл себя глупо, но его ум всегда оставался ясным. Его мысли были чёткими, каждое предложение логичным и обоснованным.
Лицо Вэнь Цзяо стало бледным и хрупким, его поза была панической. Он мог только хрипло звать:
— Брат Чаншэн…
Фу Чаншэн развернулся и пошёл прочь:
— Ваше высочество, не ищите меня больше!
— Брат Чаншэн! — Вэнь Цзяо немедленно вскочил и бросился за ним, но был остановлен у выхода.
Он стоял, ошеломлённый, чувствуя, что может разрыдаться до смерти.
Нет, нет, он не может…
В этот момент Вэнь Цзяо наконец осознал, что значит отчаяние. Он привалился к двери, зовя «брат Чаншэн» жалобным и беспомощным голосом, но это было словно крик в пустоту — без ответа и отклика.
Вэнь Цзяо продолжал плакать, но когда он вытирал слёзы, его пальцы вдруг замерли на ресницах.
Он неожиданно вспомнил инстинктивную реакцию, когда пытался соблазнить его величество в кабинете и чуть не был убит.
Иллюзорные глаза.
Да… иллюзорные глаза.
Спустя долгое время Вэнь Цзяо тихо прошептал:
— Хорошо, брат Чаншэн, я больше не буду искать тебя. Но сможешь ли ты выйти ко мне хотя бы раз?
***
Костяная флейта, знаток человеческих дел и любитель драм, была особенно довольна, наблюдая за ними, но немного разочарована тем, что Ся Цин так быстро ушёл.
Ся Цин чувствовал себя так, будто съел что-то отвратительное. Вернувшись в спальню, он выпил несколько чашек чая, чтобы успокоиться.
Нет, он не может держать это в себе!
Ся Цин сказал:
— Фу Чаншэн точно сошёл с ума.
Лоу Гуаньсюэ улыбнулся:
— Ты снова пошёл к нему.
Ся Цин сделал ещё глоток воды.
— Не только к нему, я снова видел Вэнь Цзяо.
Лоу Гуаньсюэ взглянул на него равнодушно:
— Не хочу это слушать.
Ся Цин:
— …
Ладно, придётся оставить это при себе.
Лоу Гуаньсюэ поднял глаза, его ресницы дрогнули, словно крылья бабочки, и внезапно произнёс:
— Ты постоянно упоминаешь Фу Чаншэна в моём присутствии. Ты хочешь, чтобы я пошёл к нему?
Ся Цин:
— ???
Когда это он говорил о нём каждый день?
Ся Цин:
— Забудь.
Каждый раз, когда он приходил туда, всё превращалось в поле боя трёх человек: больного императора, верного генерала и капризного избалованного мальчишки. Это был просто хаос, и он всегда старался избегать этих встреч.
Лоу Гуаньсюэ улыбнулся:
— Значит, ты хочешь, чтобы я пошёл к Вэнь Цзяо?
Ся Цин:
— …Не особо.
— Хм, — Лоу Гуаньсюэ опустил голову и вернулся к своим занятиям, записывая изломанные, странные символы на пергаменте, похожие на магические знаки.
Он добавил:
— Тогда больше не выходи вечером.
Ся Цин не возражал:
— Не волнуйся, я не буду выходить. Даже если ты заставишь меня, я не пойду.
Он сел рядом с Лоу Гуаньсюэ и снял фонарь линвэй с костяной флейты, поставив его на видное место для удобства.
Поиграв немного с головоломкой «кольца в 9 звеньях», чувствуя, что веки становятся тяжёлыми, он сказал:
— Ладно, я иду спать. Не забудь потушить свет.
Он по-прежнему отказывался ложиться в постель с Лоу Гуаньсюэ и уже привык спать на животе на столе.
Когда он уснул, Лоу Гуаньсюэ протянул палец, безэмоционально щёлкнул по фитилю фонаря, а его глаза были тёмными под длинными ресницами.
Перед фестивалем фонарей Ся Цин снова встретился с регентом. Было почти очевидно, что Янь Му спасти не удастся. Регент выглядел так, будто постарел на двадцать лет, его лицо было искажено ненавистью, а взгляд, направленный на Лоу Гуаньсюэ, был полон убийственной ярости, почти осязаемой.
Кроме регента, в другой день Ся Цин также встретился с Сун Гуйчэнем.
К счастью, Сун Гуйчэнь не пришёл, чтобы преподнести ему меч.
В тот день шёл дождь, и от скуки Ся Цин начал вырезать фигурки из дерева ножом.
— Ты что, не уходишь? — Сун Гуйчэнь только что вышел из зала Тихого сердца, одетый в фиолетовые одежды с чёрной шпилькой, с мягкой и ясной улыбкой.
Ся Цин ответил:
— Дождь идёт.
Сун Гуйчэнь задумался на мгновение и рассмеялся:
— Забыл, теперь тебе нужен зонт.
Ся Цин: «?»
Теперь мне нужен зонт? Раньше что, я был дураком, который не пользовался зонтом, когда шёл дождь?
Сун Гуйчэнь был мастером даосских искусств и не боялся дождя, поэтому зонт с собой не носил. Он сел вместе с Ся Цином в павильоне.
Снаружи проливной дождь застилал мир, размывая серое небо влажным воздухом.
Ся Цин усмехнулся и, решив избежать скрытых врагов Лоу Гуаньсюэ, не взглянув ни на кого, обнял резную фигурку из дерева и ушёл прямо под дождь, не оборачиваясь.
Оставшись один в павильоне, Сун Гуйчэнь только беспомощно улыбнулся.
Ся Цин промок под дождём.
Потом он заболел.
«…!!!» Ему действительно не хватало выносливости.
Диагноз ему поставил Лоу Гуаньсюэ.
Когда холодная рука Лоу Гуаньсюэ коснулась его лба, Ся Цин лежал на животе, погружённый в сон.
Вскоре после этого, шурша одеждой, он почувствовал, как его подняли и переложили на кровать.
Приблизившись, он почувствовал этот холодный и отрешённый запах ещё отчётливее.
Несмотря на жар лихорадки, он не сопротивлялся.
До этого его тело было в порядке, и хотя он часто забывал брать зонт, болел он редко.
Это действительно было неудачей — простудиться в первый же раз, когда попал под дождь в этом мире.
Вместе с этим отдалённым и одиноким ароматом.
Размытый мозг Ся Цина казался очищенным дождевыми каплями, и странные, отрывочные сны снова вернулись.
Продолжение с того момента, когда слова были едва слышны.
— Прежде чем я передам тебе меч, ты должен пообещать мне кое-что.
Всё тот же мастер, который любил говорить протяжно.
Произнося эти слова, в его тоне была беспрецедентная серьёзность и торжественность.
Горный ветер и морские волны ревели вместе, сливаясь в небесах и земле.
— Что именно?
Ещё один голос, слегка незрелый и странно любопытный, спросил это.
Мастер сказал:
— С этого момента, ни в жизни, ни в смерти, ты не должен выпускать меч из рук.
— А? — удивлённо воскликнул мальчик.
Мастер продолжил:
— Как только ты возьмёшь этот меч, ты не сможешь его отпустить. Понял?
Мальчик был озадачен:
— Что значит не выпускать меч? Даже когда я ем или сплю, его тоже нельзя отложить?
Старик сердито ответил:
— Нельзя!
Мальчик продолжил сыпать вопросами:
— А если дождь, и мне нужен зонт? Что, если меня пошлют мести пол? А что делать, когда нужно в уборную? У меня ведь всего две руки!
Старик вздохнул, раздосадованный потоком вопросов:
— Сам выкручивайся!
Мальчик замешкался, запинаясь, но не удержался и спросил:
— А если я женюсь, учитель? В первую брачную ночь тоже держать меч в руках?
Старик не сдержался и рассмеялся, ущипнув мальчика за щёку:
— Ещё маленький, а уже думаешь о таком, — Затем, снова сделав серьёзное лицо, добавил: — Да, даже в первую брачную ночь!
Мальчик тихо проворчал:
— …Как это вообще возможно?
Старик мягко, словно мудрец из другого мира, объяснил:
— Ничего невозможного нет. Сначала будет трудно привыкнуть, но ты ещё молод, у тебя впереди много лет. Если одного года недостаточно, пробуй три. Если трёх недостаточно — пробуй десять, двадцать, пятьдесят или даже сто лет. Рано или поздно привыкнешь. Я вручаю тебе меч Ананда и прошу только об этом. Никогда не выпускай меч, понял?
Мальчик, словно из упрямства, задал лишний вопрос:
— А что, если всё-таки отпущу?
Старик вспылил:
— Ничего не произойдёт, но я тебя побью!
— …Ладно.
http://bllate.org/book/13838/1221033
