Тан Жуйнин сидел в комнате с шумоподавляющими наушниками и только в перерыве между песнями услышал стук в дверь. Сняв наушники, он встал и открыл дверь. На пороге стоял Цзян Илань с небольшой тарелкой в руках, но которой лежали несколько яичных тарталеток с золотистой корочкой, что свидетельствовало, что они были хорошо пропечённые.
— Я испёк немного яичных тартов, сахара положил мало, — сказал он с добродушной улыбкой. — Можем ли мы поговорить?
Цзян Илань поставил тарелку на стол, но Тан Жуйнин не стал их есть, сел обратно на своё кресло, ожидая, что тот скажет дальше.
— Я знаю, у нас раньше было много конфликтов, — в комнате не было лишних стульев, Тан Жуйнин молчал, поэтому Ли Сюнь не стал самовольно садиться на чужую кровать. Он стоял примерно в метре от него и искренне произнёс: — Ты можешь не верить, что я ничего не помню, это нормально. Можешь считать, что после происшествия я решил измениться. Я хочу работать над собой, хочу наладить отношения с вами, хочу, чтобы наша команда стала лучше.
Тан Жуйнин поднял глаза. Цзян Илань специально для тура перекрасил волосы в розовый, но теперь корни уже начали отрастать, проступая чёрным, волосы стали длиннее, заправленные за уши, кончики мягко ложились на шею; весь вид создавал впечатление мягкости и безобидности, как и его внешнее поведение сейчас.
— Если тебе что-то во мне не нравится, скажи. Я постараюсь исправиться.
— Если ты забыл, то все, что ты делал раньше можно вычеркнуть? — холодно спросил Тан Жуйнин.
Ли Сюнь покачал головой:
— Конечно нет. Поэтому скажи мне, что именно было не так. Если я могу это исправить – я исправлю.
Прежняя заносчивость и врождённое чувство превосходства Цзян Иланя, которые Тан Жуйнин ненавидел до глубины души казалось исчезли без следа. Если он сейчас действительно притворяется, то Тан Жуйнин подумал, что тому вообще не стоит терять время, играя в айдола, всё равно ничего путного не выйдет. С такой актёрской игрой, ему бы прямая дорога в кино, и каждая минута, потраченная не на актёрскую карьеру - преступление.
С такой внешностью и такими словами, наверное, мало кто остался бы равнодушным. К сожалению, Тан Жуйнин был один из этих немногих.
— Ладно, если не помнишь, я тебе расскажу — холодно усмехнулся Тан Жуйнин. — Тебя вообще не должно было быть здесь. У тебя не должно было быть даже шанса стоять здесь и говорить всё это. Это место – не твоё. Ты его отобрал.
— И ты говоришь об «исправлении»? Чем ты можешь всё это исправить? Сможешь расплатиться жизнью?
Ли Сюнь замер:
— …Что?
— Ты выгнал одного человека, занял его место. Добился, чтобы его убрали. А он… он умер. В тот же день, когда с тобой произошёл несчастный случай.
Сердце Ли Сюня резко сжалось. Он потрясённо уставился на стоящего перед ним человека.
— Если бы он тогда дебютировал вместе с нами, в тот день он тоже должен был быть на сцене, на сцене, которая по праву принадлежала ему, а не валяться на улице, сбитый неуправляемым автомобилем. Ты просто заскучал от жизни плейбоя, решил поиграть в звезду, захотел славы, и одной лёгкой фразой вышвырнул человека, перечеркнул годы его усилий, потратил впустую лучшие годы юности, когда можно было быть айдолом. Твою дорогу выстилди ковром с двух сторон*, но ты обязательно должен был отрезать чужую дорогу, ты не только разрушил его будущее, ты лишил его жизни. Какой же ты потрясающий.
*путь вперёд (будущее) и путь назад уже заранее спланированы
Тан Жуйнин встал с кресла. Их рост был примерно одинаковым, Цзян Илань был даже выше примерно на полтора сантиметра (1.3), но сейчас именно Ли Сюнь ощущал давление сверху.
Тан Жуйнин подошёл вплотную, глядя прямо в глаза, отчётливо, по слогам, спросил:
— Ты можешь это исправить, Цзян Илань?
Ли Сюнь не знал, что ответить. Слова Тан Жуйнина ударили его, лишив дара речи. Раньше они едва были знакомы, но теперь он ясно увидел в Тан Жуйнине человека, которого терзала справедливость и горечь от гибели другого. И это тронуло его… но одновременно с этим он не понимал, что ему делать.
Он думал, Тан Жуйнин уже давно забыл о нём, о человеке, который едва не стал его товарищем по команде, так и не успев оставить след в памяти.
— …Прости, — тихо сказал Ли Синь, — я был не прав.
— Мне не нужны твои извинения. Ты должен встать на колени перед его могилой и биться головой об землю, — холодно ответил Тан Жуйнин, вернул ему тарелку с нетронутыми тарталетками и, даже не посмотрев в его сторону, снова сел в кресло. — Можешь уходить.
Ли Сюнь с тарелкой яичных тарталеток в руках дошёл до двери, положил руку на дверную ручку, но замер на несколько секунд, а потом обернулся:
— Спасибо, что рассказал мне всё это сегодня, я говорю от чистого сердца. И в намерении измениться я тоже серьёзен. Мне предстоит долгий путь.
Тан Жуйнин ничего не ответил. Ли Сюнь открыл дверь и вышел, а в гостиной его уже поджидал Юань Чжиянь, который сразу повернулся к нему:
— Ну как?
Ли Сюнь покачал головой, передал ему тарелку с тарталетками и с горькой улыбкой пожал плечами.
— Я же говорил, Жуйнин-гэ после шести вечера ничего не ест, — Юань Чжиянь, довольный, что ему перепали тарты, закинул их в рот, что аж щёки раздулись, — Но ты не переживай, за один раз ничего не поменяется, раньше-то у вас с ним вообще всё плохо было. Где это видано – взять и помириться с помощью тарелки тарталеток?
Тарталетки уже подостыли, но Юань Чжияня это не смущало и буквально за мгновение на тарелке не осталось даже крошек.
Он с довольным смешком сказал:
— Наконец-то нашей духовке нашлось применение! Его вообще-то Синье когда-то принёс, говорил, что увлекается выпечкой, но в итоге вообще не нашёл на это времени.
— А где Синье? Что-то я его не видел, — спросил Ли Сюнь.
— Он пошёл в репетиционный зал, говорит, что его голос в последнее время не очень, хочет подтянуть.
— Да? А я вот слышал, как он сегодня пел, вроде всё нормально было.
— Эх, он всегда такой, слишком многого от себя требует.
Ли Сюнь вспомнил, как просматривал материалы To5, и наткнулся на закулисное видео, где Жун Сяо успокаивал У Синье, советуя не перенапрягаться, ведь так больше шансов допустить ошибку. У Синье тогда выглядел подавленным, был явно недоволен своим выступлением, и лишь кивнул Жун Сяо, ничего не сказав.
Вернулся У Синье уже поздно ночью. Ли Сюнь как раз вышел налить себе воды и обернулся:
— Ты вернулся.
В полутёмной гостиной У Синье вздрогнул от внезапного голоса, но увидев Ли Сюня с облегчением выдохнул:
— Ты ещё не спишь?
— Как раз собирался, — Ли Сюнь поднял стакан, наполненный водой. — Упражнял голос? Хочешь воды?
У Синье покачал головой. Он посмотрел на стоящего перед ним, фактически незнакомого человека, и немного помедлив, всё же спросил:
— Ты… правда совсем ничего не помнишь о прошлом?
— Не сказать, что совсем ничего, но большую часть забыл.
— Может, и к лучшему… — У Синье замолчал, а потом слабо улыбнулся. — Ты теперь совсем другой, гораздо лучше, чем раньше… Я пойду спать, ты тоже ложись пораньше.
— Хорошо, спокойной ночи.
Через пару дней Эрис выдал им новые листы с текстами песен.
Помимо тех куплетов, что у них были изначально, вступительная часть неожиданно была отдана Цзян Иланю.
— Цзян Илань, твой голос на самом деле очень подходит для этой песни. Но ты раньше пел просто ужасно, поэтому я и не думал давать тебе больше строк. — Эрис говорил предельно прямо. — В этот раз дам тебе шанс. Я уже обсудил это с Мэгги. Попробуешь, если на записи всё будет нормально, так и оставим. Потренируйся как следует, особенно над первой строчкой. На живых выступлениях начало задаёт тон всей песне, если завалишь его – подведёшь не только себя, но и остальных. Понял?
— Понял, — серьёзно кивнул Ли Сюнь. — Спасибо, учитель.
Впервые настолько важная вступительная часть доставалась Цзян Иланю. Это было признанием его прогресса, а заодно и неплохим инфоповодом для продвижения новой песни.
Запись прошла даже легче, чем ожидали: Ли Сюнь очень быстро справился со своей партией, чем вызвал настоящее удивление у звукорежиссёра и аранжировщика. Раньше партии Цзян Иланя всегда оставляли напоследок, чтобы все успели морально подготовиться к мукам.
Ли Сюнь вышел из студии и вежливо сказал:
— Спасибо за вашу работу, учителя.
— Да ну, какая там работа, — звукорежиссёр растерялся и замахал руками. — Наоборот, в этот раз сплошное удовольствие.
В компании уже ходили разговоры, что после травмы Цзян Илань будто стал другим человеком, все видели и ту трансляцию с гитарой, но лично столкнуться с таким изменением всё равно было странно.
Следом за Ли Сюнем на запись зашёл Тан Жуйнин. Ли Сюнь не ушёл, а остался ещё немного послушать.
Хотя Тан Жуйнин был в группе главным танцором, в вокале он тоже имел своё видение, его дикция звучала приятно, а тембр он умел настраивать под стиль песни.
После очередного фрагмента Тан Жуйнин поморщился и покачал головой звукорежиссёру через стекло:
— Ещё раз.
Он увидел Цзян Иланя, стоявшего напротив и смотревшего на него. Сегодня Цзян Илань собрал волосы в хвост на затылке и надел очки.
Тан Жуйнин опустил взгляд и снова сосредоточился на записи. После двух записей звукорежиссёр захлопал в ладоши:
— Отлично! Давай первую строчку ещё раз, оставлю себе пару вариантов.
Запись закончилась, а Цзян Илань всё ещё не ушёл, он смотрел на него с лёгкой улыбкой в глазах, а в его взгляде явно читалась похвала.
Тан Жуйнин вдруг заметил, что Цзян Иланю очень идут очки. Серебряная оправа подчёркивала прямой нос и немного смягчала черты лица, придавая ему интеллигентный вид, а глаза за стёклами были яркими и живыми; когда он смотрел на кого-то, казалось, что он действительно внимательно его слушает.
Тан Жуйнин снял наушники и вышел из студии, чтобы позвать следующего на запись. Цзян Илань всё ещё не уходил, будто решил послушать всех до конца. Значит, он остался не только из-за того, чтобы послушать его.
— Скучно ему, видимо — усмехнулся Тан Жуйнин.
Он развернулся и пошёл обратно в общежитие.
Позже Ли Сюнь написал в общий чат: «не хотите ли вечером поесть хот-пот?» Он заказал в супермаркете продукты и основу для бульона. Первым ответил Юань Чжиянь, настрочив пять раз подряд слово «eat».
Когда остальные вернулись домой, бульон в кастрюле уже вовсю кипел, а Цзян Илань с Юань Чжиянем закидывали туда овощи, квартира была наполнена паром.
Ли Сюнь поднялся и постучал в дверь Тан Жуйнина:
— Ещё нет шести, не хочешь поесть?
Ответа не последовало, тогда Юань Чжиянь подбежал, дважды постучал в дверь и просто зашел, чтобы вытащить человека столовую:
— Через двадцать минут уже шесть! Срочно пользуйся случаем!
На лице Тан Жуйнина читалась полная апатия, но он всё же сел за стол.
— Лань-гэ специально всё приготовил горшок до шести, а то потом ты ни за что не станешь есть, — с энтузиазмом сказал Юань Чжиянь, ставя перед ним соус с добавками. — Твой любимый: побольше кунжутного соуса и побольше зелёного лука.
— Спасибо, — сказал Тан Жуйнин Юаню Чжияню.
Ли Сюнь приготовил себе соус с перцем, но заметил, что Цзян Илань совсем не переносит острого. С первого укуса язык у него онемел, а глаза увлажнились.
Жун Сяо засмеялся рядом:
— Ты ведь раньше совсем острого не ел, зачем столько перца насыпал?
Ли Сюнь, обжигаясь и тяжело дыша, бессвязно проговорил:
— Я… не очень знаком с этим телом…
Многие блюда, которые он раньше любил, теперь казались совсем не такими на вкус — организм отторгал их, и они перестали ему нравиться. Неудивительно, что за столом в доме семьи Цзян не было видно ни капли острого, видимо, привычка с детства.
Ли Сюнь налил себе кокосового молока, чтобы снять остроту, и переделал соус с нуля. В итоге ужин с хот-потом прошёл вполне тепло и дружелюбно. Как только часы пробили шесть, Тан Жуйнин, как и ожидалось, отложил палочки. Он действительно был очень принципиальным. Юань Чжиянь, как обычно, съел больше всех, но это не мешало ему без остановки болтать, а к концу вечера он уже жаловался, что надо было взять пива. Давно он не ел с таким удовольствием.
В тёплом облаке пара Ли Сюнь поднял стакан и сказал:
— Поднимем напитки вместо алкоголя. Хочу пожелать всем забыть обиды и начать с чистого листа.
http://bllate.org/book/13722/1213750
