3 ☪ Пушки и розы GNR
◎Хоть с голоду помри, а группу соберём. Ура!◎
Янь Су изумился ещё сильнее.
Парень из столицы, пожалуй, и вовсе барчук. А он только что битый час расписывал, где дёшево, где выгодно. Неудивительно, что новенький слушал вполуха.
Внутри Янь Су жгло от неловкости, но лицо осталось невозмутимым, и он улыбнулся:
— Так вы не приезжий.
— Вроде того. Я много лет здесь не жил, — ответил Ян Цзиньюй.
Янь Су замолчал и убрал его вещи в багажник.
Ян Цзиньюй сел на заднее сиденье и увидел, что Янь Су по-прежнему торчит у машины по стойке «смирно».
— Староста, что-то ещё?
— Я не…
Не староста.
Но это неважно.
Важно другое: Янь Су собирался сперва отвезти новенького в Яньдайцяо и устроить, потом обстоятельно рассказать о том, что поручила классная, свозить за всем необходимым для быта и познакомить с нравами Пучэна. Но у того здесь был дом, и за столько лет, наверное, его уже ждали родные. Провожатый ему не требовался.
Он молча отказался от своих планов.
Захлопнув дверцу, Янь Су сказал в наполовину опущенное окно:
— Школьными делами займётесь, когда устроитесь, позвоните мне. Главное, успеть до начала учебы.
Ян Цзиньюй безразлично хмыкнул и без особого воодушевления поднял стекло.
Проводив такси взглядом, Янь Су набрал классную руководительницу:
— Учительница Фань, я встретил Ян Цзиньюя.
В трубке тёплый женский голос отозвался с улыбкой:
— Встретил? А передать его ты уже успел? Я насчёт общежития узнавала: в корпусе второго года есть одно свободное место, ты скажи ему.
— Пока нет… Он не приезжий. У него здесь дом, он поехал туда.
— Дом здесь?
Голос учительницы взлетел от удивления:
— Тогда с экзаменами у него будет непросто. Он переводится посреди курса, программа у них шла иначе. Когда будешь с ним говорить, выясни, не прописан ли он тоже здесь. Если да, пусть в первый день после начала занятий зайдёт ко мне в кабинет, поговорим.
Провинция, в которой лежит Пучэн, самая людная в стране, и тяжёлые экзамены тут давно стали привычной темой разговоров. Особенно для тех, кто приехал из лёгкой столичной учёбы: здесь они, скорее всего, не потянут.
Янь Су понимал её тревогу:
— Всё, что нужно, я спрошу. Не волнуйтесь так, отдыхайте.
Услышав взрослые интонации, Учительница Фань рассмеялась в голос:
— Слушаюсь, Великий дисциплинарный староста Янь.
Янь Су поджал губы:
— Тогда кладу трубку. До встречи в школе.
Вопрос о прописке он про себя добавил в список того, что нужно обсудить с Ян Цзиньюем.
На Янь Су Учительница Фань всегда могла положиться.
Лао Фань столько лет отдала преподаванию, что ей перевалило за тридцать и она шла к сорока, а ребёнка хотела всегда. Ещё немного, и рожать стало бы опаснее. В этом году мечта сбылась, и сейчас шёл уже пятый месяц.
По всем правилам этим семестром ей следовало уйти в декрет, но школа так и не нашла для Первого класса подходящего классного руководителя. Учительница Фань не смогла бросить класс и сказала администрации, что поработает ещё пару месяцев.
Спасибо Янь Су: обо всех делах класса, больших и малых, он заботился за неё. Положив трубку, Учительница Фань всё никак не могла согнать с лица улыбку.
Этот мальчишка, ну прямо глава семейства.
Ян Цзиньюй нашёл дом по памяти.
Квартира годами пустовала. Бронированная дверь со скрипом поддалась, и он закашлялся, а в глаза набилась пыль, так что их было не открыть.
Прикрыв нос и рот, он переждал за порогом и только потом вошёл снова.
Что ни шаг, то след.
Он нажал выключатель в прихожей: света не было.
Втащил чемодан, оставил посреди комнаты, заглянул в ванную: воды тоже не было.
Что ж, там никто не жил, воду и свет отключили невесть сколько лет назад, отопление не топили. Везде пыль, а в огромных комнатах стоял только стылый холод.
Жить здесь нельзя.
По крайней мере, сегодня.
Он открыл список контактов и набрал Брата Хуа.
— Алло? Не ошибся номером? — раздался ленивый голос, в котором слышалось удивление.
Этот пацан сам никогда не звонил своему старшему брату без дела.
— Нет, я как раз тебе.
На том конце зевнули:
— В такую рань? Что-то случилось?
— Я вернулся.
— А, группа опять получила концерт? В каком клубе, я приду глянуть.
— Не концерт. Я вернулся домой насовсем.
На слове «домой» по сердцу Ян Цзиньюя кольнуло чужое, непривычное чувство.
— М?
Голос Брата Хуа вдруг оживился, и Ян Цзиньюй понял, что тот, наверное, сел в постели:
— Это как? Школу бросил?
Ян Цзиньюй цокнул языком:
— А что, в Пучэне школ нет?
— Да нет, ты объясни толком, что стряслось. Королевская академия тебя не вместила, и ты поехал в деревню, в школу для бедных?
Ян Цзиньюй потёр кончик носа и дважды чихнул.
— Уже зашёл в дом? — спросил Брат Хуа.
И, не дожидаясь ответа, продолжил:
— Там, поди, пыли по уши? Давай ко мне. Чтобы там жить, надо два-три дня убираться.
— Удобно?
Ян Цзиньюй растёр нос докрасна.
— Неудобно, не приезжай, — Брат Хуа потянулся и снова лёг. — Кстати, ты вовремя. На днях просили найти барабанщика на подмену. Тысяча за восемь песен, берёшься? Берёшься, так оставлю.
— Буду через десять минут.
Ян Цзиньюй отнёс тарелки в маленькую комнату рядом со второй спальней, постоял, потом взял чемодан и вышел. В главную спальню он так и не зашёл.
Но отойдя на несколько шагов, вдруг остановился и вернулся, озадаченный: под дверью что-то белело.
Из щели выглядывал уголок конверта.
— М?
Он достал ключи, снова открыл дверь и поднял с пола конверт.
Кто теперь вообще пишет письма?
Когда его просунули в щель, оставалось только гадать.
Он вгляделся. Наверху вкривь и вкось тянулась строчка. Даже первоклассник не вывел бы таких каракулей.
Но имя разобрать было можно, и это определённо было его имя.
Ян Цзиньюй надорвал конверт, двумя пальцами вытянул листок, развернул, пробежал глазами и торопливо сложил, будто обжёгся.
Его собственный почерк!
Смутные воспоминания шевельнулись и поползли наверх.
Он вдруг перестал дышать, ощутив волнение, и, сам того не замечая, закрыл дверь и опустился на тумбу в прихожей.
Письмо и правда написал он сам.
В утреннем луче в комнате кружилась пыль, воздух был нечистым. Откашлявшись, он подошёл с конвертом к окну и стал рассматривать его в зернистом свете.
Конверт сильно обветшал, а края истёрлись.
Письмо было отправлено десять лет назад, на Праздник фонарей.
Обратный адрес указывал на какой-то южный городок, где вечно идут дожди.
Чернила давно отсырели, но сквозь пятна всё равно угадывалось, как осторожно выводил буквы пишущий, как боялся испортить красивый конверт.
О том времени, когда ему было несколько лет, Ян Цзиньюй помнил немного, но это письмо в памяти осталось.
Тогда тоже был праздник, всей семьёй они поехали смотреть фонари в туристический городок на юге. Прожили три дня, и все три дня шёл мелкий дождик.
Бумажные фонари на улицах отсырели и покрылись липкой влагой. В скудных обрывках воспоминаний весь город был тогда словно в тумане.
Тяга к дому в праздники у людей всегда сродни паломничеству.
Сначала он посмотрел на почтовый штемпель на обороте.
С изумлением он обнаружил, что до сих пор помнит, как мама, взяв его руку, ставила печать на конверт, помнит её лицо и голос.
Это была творческая лавка при почтовом отделении, где предлагали писать письма в будущее. Она жила за счёт сувениров, открыток и поздравлений, но главной приманкой была услуга отправки письма на десять лет вперёд.
Малыш, только пошедший в детский сад, едва-едва научился держать ручку и почти не умел писать.
Что не получалось, писал пиньинем, а где и его не знал, там мама брала его руку в свою, и что он диктовал, то она с ним и выводила.
Какой ребёнок любит писать? Просто он хотел в подарок маленький фонарик, который звенел, стоило задеть его у двери.
Подарок он в итоге получил и так радовался, что лица родителей, когда они говорили с продавцом и уточняли адрес, расплылись и стали призрачными.
Заледеневшими пальцами Ян Цзиньюй развернул лист лицевой стороной. В глаза скользнула обычная строка приветствия:
«Рыбке из будущего: здравствуй, это я, четырёхлетний Ян Цзиньюй. Сюрприз, да?»
Иероглиф «予» в его имени был написан как «矛».
Он стал читать про себя, и душу охватило странное чувство, будто время перепуталось.
«Когда ты будешь читать это письмо, конец света, наверное, уже наступит. Люди ещё живут на Земле? Ты уже умеешь водить космический корабль? А если нет, то самолёт-то ты точно умеешь, самолёт гораздо проще космического корабля…»
От детского тона у Ян Цзиньюя свело зубы.
Я уже правлю галактикой, братишка.
Он читал дальше: «Я опять потолстел. Мама говорит, что, когда вырасту, стану толстяком. Это правда?»
Ян Цзиньюй провёл ладонью по узкой талии. Да вроде нормально.
«Угадай, о чём я сейчас думаю?»
«Я думаю: вот бы мне уметь цингун, тогда не надо было бы учиться водить самолёт, и можно было бы и на небо, и под землю, и вообще всё на свете».
Фу…
«Я всё равно боюсь. Ты ведь не стал настоящим толстяком?»
Нет, твой старший брат всё так же красив.
«Ладно, мама только что сказала, что даже если я стану толстяком, это ничего, и она не бросит меня из-за того, что я подурнею».
…Но и красота не удержит.
Ян Цзиньюй на каждую строчку, развлекая себя, отвечал мысленно.
Читал он медленно, и в последней строке почерк вдруг изменился: буквы были изящные и красивые, явно чужой рукой.
«Желаем нашей Рыбке навсегда здоровья и счастья».
Взглянув на подпись под этой строчкой, он вдруг захлебнулся пылью и страшно закашлялся. С подоконника упала безделушка.
Она покатилась по ковру, и в воздух взметнулась пыль.
Вдруг стало как-то стыдно.
Будто сквозь долгие годы кто-то коснулся его взглядом. Нынешняя Рыбка, надо признать, маму разочаровала.
Задерживаться он не стал и, по памяти, отправился к Брату Хуа.
«Пушки и розы» было студией Брата Хуа. В начальной школе, когда идти было некуда, он покупал напиток и сидел там на втором этаже целыми днями.
Называлась она тату-салоном, но татуировки занимали лишь одну секцию первого этажа, а выше было ещё два.
Оформление первого этажа выдержано в готическом стиле: чёрные обои, на стенах выставка эскизов, украшения из кости висят всюду, и даже абажуры люстр выбраны в сдержанных тонах.
Когда не было заказов, Брат Хуа любил сидеть у входа и курить, перебрасываясь шутками с парнями из соседней парикмахерской.
Приличный человек, взглянув на это, только презрительно морщился. Те, кто сюда заходил, в устах родителей числились людьми сомнительными.
За тайной дверью позади первого этажа начиналась лестница. На втором стояли бильярдные и игровые столы. Обычно сюда приходили трудные подростки, иногда ещё братва, игравшая на деньги.
Выше, на третьем, находилась комната самого Брата Хуа: он там ел и спал, и оттуда удобно присматривать за магазином. Посторонних туда не пускали.
Как Ян Цзиньюй познакомился с хозяином, теперь уже не восстановить. Он подумал и вспоминать бросил.
Магазин стоял неподалёку от музыкальной школы, где он занимался в детстве. Наверное, однажды он проходил мимо, и бродячий задор Брата Хуа неведомо почему шевельнулся, и тот крикнул ему: «Эй, малыш!»
Вообще-то в такой час Брат Хуа не вставал. Но раз приезжал Ян Цзиньюй, он хоть кое-как убрался в салоне и открылся раньше обычного.
Едва переступив порог, Ян Цзиньюй увидел, как Брат Хуа, зевая, склонился над рабочим столом и рисует.
— Брат, — окликнул он.
Подойдя, он посмотрел на эскиз: сплетение причудливых линий, из которых угадывалась птица, слегка абстрактная.
Услышав голос, Брат Хуа поднял глаза, увидел Ян Цзиньюя и махнул рукой:
— А, пришёл? Год не… ш-ш, погоди, ничего не говори, на меня вдруг накатило вдохновение, дай дорисовать.
Больше он на гостя не обращал внимания.
Всякое гостеприимство побоку, он с серьёзным видом уткнулся в лист.
Когда Брат Хуа рисовал, кудри до плеч лениво падали на плечи, творческие пряди наполовину закрывали веки, и в прищуренных лисьих глазах читалась сосредоточенность.
Из-за этого легко забыть, что на самом деле это уличный хулиган с самым грязным языком.
Кто занимается искусством, тот живёт вдохновением. Ян Цзиньюй понимал такую внезапную одержимость.
Он не стал мешать, взял бутылку минералки и сел у кассы ждать.
Через некоторое время Брат Хуа наконец отложил кисть, стряхнул с листа крошки, должно быть, остался доволен и некоторое время любовался.
— Ладно, рассказывай, зачем вернулся. Что надумал? — Брат Хуа наклонился, убрал рисунок в ящик, сдул бумажный сор со стола и присел на край стола.
— Ничего не надумал. Там мне и не дом был, так что вернулся и всё.
О семейных делах пацана старший брат кое-что знал, и по тому, что услышал, уже мог дорисовать в уме немало сюжета, поэтому лишних вопросов не задавал.
Разговор он перевёл на группу:
— А твоя пекинская команда? Ушёл?
— Да.
При упоминании группы в зрачках Ян Цзиньюя дрогнул слабый свет, словно искры вспыхнули и тут же утонули под веками.
— Расхождение во взглядах. Давно следовало уйти, — спокойно сказал он.
Брат Хуа вытащил со стола две сигареты и протянул ему одну:
— Как дальше думаешь жить? На этот раз ты вернулся один, да? Музыкой всё ещё занимаешься?
Намёк был ясен: школьник без денег от семьи, на учёбу и жизнь нужны средства, одни хлопоты, а узкая тропа искусства и вовсе непроходима.
Ян Цзиньюй небрежно приподнял уголок губ:
— Занимаюсь. Если будет работа, держи меня в виду. Выбирать не буду.
Мало того что будет заниматься, он ещё собирался добиться успеха.
Брату Хуа хватило одного взгляда, чтобы понять: пацан снова упрямится.
Словно на кого-то обиделся: на лбу не хватало только надписи «Хоть с голоду помру, а группу соберу»!
— Ты чего, мелкий? Решил в этой дыре Пучэне людей подбирать? Хочешь сильную группу, так в Пекине, Шанхае, Гуанчжоу выбирай кого хочешь. На худой конец двигай на юг, в Чэнду или Чунцин, там среда куда лучше.
Брат Хуа решил, что без такого совета не обойтись.
Но его братишка то ли страдал давно знакомым подростковым синдромом, то ли просто спятил.
Парень с плотно сжатыми губами презрительно усмехнулся и принялся сыпать громкими словами:
— Двадцать лет назад Пучэн тоже был родиной рока. Мне нужны люди, не обязательно сильные, лишь бы слушались и шли за мной. Я их выведу в люди.
Брат Хуа:
—…
Тоска.
Он смерил взглядом своего амбициозного братишку и всё-таки не решился окатить его холодной водой.
Ян Цзиньюй как бы между прочим обронил ещё одну фразу:
— Кстати, ты не знаешь риелтора? Я хочу продать квартиру в Фэнлин Интернешнл.
Брат Хуа:
—?
Так вот на чём держится твоя уверенность?!!
http://bllate.org/book/13695/4641010
Готово:
