Глава 15.
Назавтра, едва рассвет окрасил стылое небо, матушка Чжан, старшая служанка и наперсница, толкнула тяжелую дверь спальни в главных покоях, но Сун Хуайси там не обнаружила. Сердце ее, тревожно бившееся всю ночь, на миг замерло, а затем испытало неожиданное облегчение. Ложе пустовало, и по лицу матушки Чжан скользнула едва заметная, но довольная улыбка. Кажется, ее затея увенчалась успехом.
Она развернулась и подозвала хлопотавшую во дворе Чуньхуа, молоденькую служанку с глазами любопытными, как у птенца.
— Ступай-ка, милая, разузнай осторожно, что там во дворе князя, — с лукавой улыбкой проговорила матушка. — Какие новости, какие шепотки.
Чуньхуа кивнула, готовая тотчас исполнить поручение, и уже направилась к воротам внутреннего двора, как вдруг едва не столкнулась с самим князем Чжао Фанъе. Он нес на руках Сун Хуайси.
— Ваше… Ваше Высочество! — Чуньхуа поспешно отступила, низко кланяясь. Взгляд ее метнулся на ношу князя: лицо Сун Хуайси пылало неестественным румянцем. — Господин Сун! Что с ним?! — вырвался у нее испуганный вопрос.
— С дороги, — ледяным тоном бросил Чжао Фанъе и, не замедляя шага, пронес бесчувственного юношу в спальню.
Этим утром, собираясь на дворцовую аудиенцию, Чжао Фанъе обнаружил, что Сун Хуайси весь горит. Прикоснулся к щеке – кожа обжигала ладонь. Минувшей ночью этот глупышка, облаченный лишь в тонкую домашнюю рубаху, прибежал к нему сквозь ледяную декабрьскую ночь. После еще и слез выплакал целое озеро. Удивительно было бы, если б не слег с горячкой.
Лекарь, вызванный немедля, прибыл запыхавшись, долго щупал пульс и заключил – сильный озноб от переохлаждения. Сун Хуайси, свернувшись калачиком под тяжелым одеялом, только и стонал, что ему холодно, холодно невыносимо. Он и без того был слаб здоровьем, хрупок, как первый ледок на луже, и зимы всегда переносил тяжело, кутаясь в меха и жалуясь на стынь. Нынешний же жар терзал его особенно сильно: конечности леденели, все тело била дрожь, а внутри будто пылал неугасимый костер, пожирая остатки сил.
Отдельный двор князя, где они провели ночь, не отапливался подземными «земляными драконами». Для Чжао Фанъе, закаленного походами и битвами, это было терпимо. Но для изнеженного Сун Хуайси такая спартанская обстановка превратилась в настоящую пытку.
Возвращение в главные покои, где жарко натопленные печи источали густое, обволакивающее тепло, принесло юноше некоторое облегчение.
Сун Хуайси метался на широком ложе, сжигаемый лихорадкой. В бреду он беспрестанно шептал имя Чжао Фанъе, словно это было единственное заклинание, способное отогнать муку.
Целая толпа слуг суетилась у постели, но Чжао Фанъе, усевшись на край, неотрывно смотрел на своего маленького глупца, бормочущего его имя заплетающимся языком.
Чуньхуа, держа наготове влажное полотенце, хотела было отереть пот с пылающего лба Сун Хуайси.
Чжао Фанъе молча протянул руку.
Служанка замерла на мгновение, затем торопливо вложила полотенце в протянутую ладонь и бесшумно отступила.
Князь собственноручно стер бисеринки пота с лица юноши, затем осторожно приподнял ворот его рубашки и тщательно промокнул влажную шею.
Выражение его лица трудно было назвать добрым. Он прекрасно понимал, что вчерашний ночной визит – не плод изобретательности этого простодушного ребенка.
Он перевел тяжелый взгляд на застывшую рядом матушку Чжан.
— Я не желаю, чтобы подобное повторилось, — его голос прозвучал тихо, но в нем звенела сталь. — Никогда.
— Да, Ваше Высочество… Простите, Ваше Высочество, — матушка Чжан мгновенно поняла, о чем речь, и рухнула на колени, моля о прощении. Сердце ее ухнуло вниз: кажется, она перестаралась, и ее хитрость обернулась бедой. С чувством вины она покосилась на мечущегося на кровати Сун Хуайси.
— Встаньте, — коротко бросил Чжао Фанъе, не желая продолжать этот разговор.
На ложе Сун Хуайси, охваченный жаром, сквозь туман бреда уловил приглушенные голоса. Собрав последние силы, он с трудом приоткрыл веки. Увидев склонившегося над ним Чжао Фанъе, он почувствовал, как вся его сдерживаемая боль и обида прорываются наружу.
Так плохо… так невыносимо плохо.
Он нахмурил брови, и крупные слезы покатились из глаз, блестя на ресницах.
— Чжао Фанъе… — прошептал он, и в голосе его звучала такая бездна страдания. — Мне так плохо…
Голос был слаб, лишен привычной живости и звонкости, и от этого делался еще более душераздирающим.
Сун Хуайси с самого детства не знал обид, его холили и лелеяли. Все изменилось с переездом в княжеский дворец. За несколько дней здесь он натерпелся больше, чем за все предыдущие годы своей безмятежной жизни.
Чжао Фанъе мягко, почти невесомо, отер пот с его лба.
— Все хорошо, — его голос, обычно резкий и властный, сейчас звучал низко и успокаивающе. — Поспи, и все пройдет.
Услышав эти бархатные, обволакивающие интонации, Сун Хуайси почувствовал, как тяжесть на сердце немного отступает. Он выпростал из-под одеяла руку и, как капризный ребенок, протянул ее Чжао Фанъе.
— Держи… — прохрипел он пересохшими губами.
Взгляд Чжао Фанъе упал на тонкую, белую ладонь. Он замер, не сразу находя ответ на эту детскую просьбу.
Больное сердце чутко, как натянутая струна, отзывается на малейшее проявление холода. А для Сун Хуайси, с пеленок взращенного на безграничной любви и потакании, такое промедление было подобно удару.
Его протянутая рука осталась без ответа. Нос обиженно сморщился, и слезы, словно жемчужины с оборванной нити, снова хлынули из глаз, одна за другой скатываясь по пылающим щекам.
Чжао Фанъе ощутил, как что-то болезненно сжалось в груди. Он накрыл своей широкой ладонью маленькую, доверчиво протянутую руку.
Ладонь Сун Хуайси была почти на круг меньше его собственной. Нежная, холеная кожа, никогда не знавшая грубой работы, разительно отличалась от его руки, загрубевшей от постоянного ношения оружия и походной жизни, испещренной мозолями и мелкими шрамами.
Большая и маленькая, мягкая и твердая. Это прикосновение породило удивительно странное, почти волнующее ощущение. Тепло передавалось от кожи к коже, и Чжао Фанъе, не отрывая взгляда от их сплетенных рук, ощутил, как в душе мелькнула какая-то мимолетная, неуловимая эмоция, которую он не успел ни осознать, ни назвать.
Стоявшая у кровати матушка Чжан, наблюдая за этой сценой, своим острым чутьем уловила едва заметные изменения в атмосфере между ними. Она незаметно метнула выразительный взгляд на Чуньхуа и другую служанку, Чжаолу, и все трое тихонько выскользнули за дверь.
— Матушка, — Чуньхуа, оказавшись снаружи, с недоумением посмотрела на старшую служанку. — Мы ушли… а кто же будет ухаживать за господином Сун? Это… это ведь нехорошо?
Матушка Чжан улыбнулась ей снисходительно:
— Ничего, дитя. Если мы понадобимся, князь сам нас позовет.
Стоявшая рядом Чжаолу, всегда молчаливая, но наблюдательная, согласно кивнула. Чуньхуа была еще слишком молода и неопытна, чтобы понимать все тонкости. Чжаолу же, хоть и тихая, отличалась проницательностью и, прослужив некоторое время при князе, научилась замечать малейшие перемены в его настроении и поведении.
Сун Хуайси крепко стиснул руку Чжао Фанъе, и по телу его разлилось неожиданное чувство покоя и защищенности. В этом чужом, незнакомом дворце, полном скрытых угроз и холодных взглядов, присутствие Чжао Фанъе отгоняло все страхи. Он знал, инстинктивно чувствовал: пока Чжао Фанъе рядом, он в безопасности.
Чжао Фанъе сидел на краю ложа, одной рукой сжимая тонкие пальцы Сун Хуайси, другой – несколько скованно, неумело – похлопывая по одеялу, словно баюкая. Суровые черты его лица смягчились, исчезла привычная холодная жесткость, уступив место редчайшему проблеску нежности. Он никогда прежде не утешал никого, не умел этого, но сейчас, повинуясь какому-то внутреннему порыву, просто делал то, что подсказывало сердце. И, к его удивлению, это возымело действие. Сун Хуайси доверчиво прижался головой к его плечу и тихо, умиротворенно уснул.
Прислонившись к резной спинке кровати, Чжао Фанъе долго смотрел на по-детски беззащитное лицо спящего юноши. В памяти всплыла прошлая ночь: мерцающий свет свечей и эти глаза, полные отчаянной решимости.
Он на мгновение замер, пораженный собственными мыслями.
Столько лет он был один. Абсолютно один. Привыкший к мысли, что узы родства для него – пустой звук, он равнодушно взирал на окружающих людей и события, его душа походила на застывший, непроницаемый омут, в котором давно уже не возникало ни малейшей ряби.
Однако…
Он не удержался и легонько, почти невесомо, коснулся щеки спящего рядом юноши. Бледные губы тронула едва заметная, задумчивая улыбка, а взгляд, устремленный на Сун Хуайси, потеплел.
Теперь в этот застывший омут, казалось, упал яркий, переливающийся всеми цветами радуги карп кои, окрашивая его замутненные глубины и покрытое пылью сердце в неожиданно живые, трепетные тона.
Ресницы Сун Хуайси во сне дрогнули, он недовольно что-то пробормотал. Чжао Фанъе попытался осторожно высвободить свою руку, но стоило ему чуть потянуть, как пальцы юноши тут же сжались крепче, удерживая его. Сун Хуайси нахмурился, явно готовый проснуться от малейшего беспокойства.
Чжао Фанъе бросил взгляд на окно – время неумолимо бежало вперед. Утренняя аудиенция во дворце, должно быть, уже давно началась. Он отвел взгляд от окна и оставил всякие попытки освободить руку.
Прислонившись к изголовью, он закрыл глаза, решив немного подремать. Беспокойная ночь и утренние волнения порядком его утомили.
Когда он снова открыл глаза, Сун Хуайси уже не спал. Он тихо лежал, прижавшись к нему, и просто смотрел широко раскрытыми глазами в потолок, словно размышляя о чем-то своем, непостижимом. Его пальцы беспокойно теребили пальцы Чжао Фанъе, словно игрушку.
— Проснулся? — Чжао Фанъе коснулся его лба. Жар спал.
За окном уже стоял полдень.
Князь велел подать еду в спальню.
Сун Хуайси оказался невероятно прилипчивым: он вцепился в руку Чжао Фанъе и не отпускал, капризно требуя, чтобы тот остался. Чжао Фанъе пришлось уступить и разделить с ним трапезу, сидя на краю кровати.
Едва они приступили к еде, как в комнату ворвался управляющий Ван Бо с лицом, искаженным тревогой.
— Ваше Высочество, из дворца… из дворца гонец с указом!
Чжао Фанъе остался невозмутим. Он знал, что сегодняшний пропуск утренней аудиенции император непременно использует как предлог для очередного выпада против него.
— Введите, — приказал он.
— Слушаюсь… — Ван Бо с сомнением посмотрел на князя, вольготно расположившегося на постели, но промолчал, лишь покачав головой.
Приглашать евнуха с императорским указом во внутренние покои, да еще и в спальню, было верхом неуважения к трону, но Чжао Фанъе, казалось, это нисколько не заботило. Сановный евнух, доставивший указ, не ожидал такой дерзости и с крайне недовольным видом, поджав губы, прошествовал в спальню, чтобы зачитать волю государя.
— «Повелением Неба, Император изволил объявить: Князь Нин, Чжао Фанъе, без уважительной причины не явился на утреннюю аудиенцию, выказав тем самым пренебрежение к монаршей власти и крайнюю заносчивость. В наказание лишить годового жалования и запретить покидать пределы резиденции на один месяц. Дабы другим неповадно было. Повелеваю исполнить!»
http://bllate.org/book/13494/1198834
