Вскоре после четвёртого дня рождения мать решила: пора учить меня грамоте. Кисть в моих руках была тяжела, пальцы дрожали, тушь капала на одежду, и я всякий раз становился похож на птенца, свалившегося в чернильницу. Бабушка с матерью хохотали до слёз, а я упорно выводил кривые палочки.
К пяти годам я уже справно писал иероглифы и получил главное сокровище — доступ к книгам. Почерк стал аккуратнее, а я счастливее.
В шесть лет к этому добавились уроки го и живописи тушью.
В семь, когда у меня выпали передние зубы, я, щербатый и с шепелявой речью, начал постигать домашние дела под руководством матери.
В восемь пришла очередь женских рукоделий.
В девять — игра на цине.
В десять начались уроки кулинарии и всевозможные правила, принятые в большой семье.
Так началась моя учёба на "образцовую барышню благородных кровей". В детстве я тоже пошёл в школу в семь, но то, что мы учили тогда, и то, чему учат меня здесь, — небо и земля. Музыка, го, каллиграфия, живопись, рукоделие, управление хозяйством, кухня, правила приличия… Маленькой девочке вроде меня приходилось несладко.
Сёстры учились куда меньше, но я была дочерью главной жены, и всем было ясно: меня готовят к выгодному браку. Семья не жалела на это ни времени, ни сил.
Я не видел в этом проблемы — просто профессиональная подготовка перед выходом "на работу". Развитие вкуса, характера, эстетики — почему бы не считать это развлечением?
После бессонных ночей перед экзаменами, зубрёжки TOEFL и GRE, первых тяжёлых лет работы с выговорами, подставами и вечной борьбой за повышение, после шторма, когда меня едва не смыло промышленным шпионажем, и всего груза ответственности за семью… нынешние заботы казались сущей ерундой.
Здесь у меня было время читать, выгуливать птичку, кормить рыб, собирать цветы и дарить их бабушке с матерью. Никаких тревог. Да, в большом доме хватает пересудов и мелких склок, но всё это настолько незначительно, что я даже не обращал внимания, проживая каждый день в радости.
Сбалансированное питание, отменный аппетит и прогулки утром, днём и вечером сделали моё тело крепким, не то что у сестёр — таких хрупких, будто ветер сдует. Я никогда не болел и, к счастью, не знал вкуса противных горьких отваров. На ладонях появились тонкие мозоли от циня и кисти, запястья окрепли от растирания туши и долгих упражнений.
Правила и этикет впитались в каждое моё движение. Я стал настоящим ребёнком своего времени — естественно подчинялся его устоям. Лучше всего у меня получались каллиграфия и хозяйство, чуть слабее — цинь, го и живопись, а потом уж рукоделие и кухня.
Мать говорила:
— Ну и ладно, главное, чтобы рукоделие было на уровне, а шить тебе самой и не придётся.
А про кулинарию добавляла с улыбкой:
— Тут главное — чтобы умела вкусно есть.
Эти слова мне особенно понравились.
Закончив с ней разговор о приданом для Седьмой сестры, я отправился гулять в сад, сопровождаемый своим маленьким отрядом: Ланьчжи несла удочку и наживку, Ланьцао — корзинку с пирожными и фруктовым вином, Ланьхуэй — мягкую подушку, а Ланьюй — книгу, которую я читал в последние дни. Все они шли сзади молча, выстроившись ровной цепочкой.
Внешность этой маленькой девочки, в которую я вселился, была благородной и располагающей. Бабушка любила повторять: "Весь твой облик дышит достоинством". А вот служанок я выбирал сам — умные, шустрые, да к тому же красивые. В конце концов, я же мужчина — конечно, мне приятно, когда перед глазами сплошные красавицы.
У беседки я заметил Седьмую сестру. Она сидела одна и украдкой вытирала слёзы. Хрупкая, чувствительная натура: то стих какой тронет, то услышит сплетню от слуги и проплачет полдня. Я к этому уже привык. Зато в стихах ей не было равных — талант настоящий.
— Седьмая сестрица, почему плачешь? — я подошёл ближе.
Она подняла на меня глаза, промокнула платочком щёки и тихо сказала:
— Лето кончается, и цветы вянут. Вон, смотри — вода уносит опавшие лепестки, и кто знает, куда? Подумала об этом… и решила проводить их слезами.
Забавная она.
Я невольно улыбнулся, присел рядом, взял удочку и закинул леску:
— Цветы отцвели — значит, скоро будут плоды. Да и в следующем году они снова распустятся. О чём же плакать?
— Вот уж действительно дитя! — она легонько ткнула меня в нос. — Только о еде и думаешь. — Потом вздохнула. — Но цветы в следующем году уже не будут этими.
Я всё равно не понял, отчего она так растрогалась. Может, дело в предстоящем замужестве? Кто знает, каким окажется жених и какая судьба ждёт… Или она и правда плачет об опавших лепестках? Девичьи мысли — тёмный лес.
— Сестрица, хочешь пирожных? Я много взяла.
Она прыснула в ладонь, смахнув остатки слёз:
— У меня не такой зверский аппетит, как у тебя. Ешь сама.
Я пожал плечами, взял пирожное прямо с ладони Ланьцао, откусил, запил фруктовым вином из чашки, которую держала Ланьчжи. Новый кондитер, которого недавно наняла мать, оказался мастером своего дела — сладости были разные и, главное, не приторные. Я такое любил.
Мы проговорили какое-то время. Вернее, это она всё рассказывала, а я слушал. С тех пор как Шестая сестра вышла замуж, у неё в доме почти не осталось собеседников. Вот и приходится изливать душу этому "ребёнку".
В пруду нашего сада плавали декоративные карпы, которых разводили для красоты. Но я велел подбросить туда ещё и обычных. Эти обжоры привыкли к ежедневной кормёжке и хватали любую наживку без разбору. Если бы я рыбачил всерьёз, за пару часов натаскал бы целое ведро. Но я просто развлекался: мелочь отпускал, пёстрых карпов тоже не трогал, а вот если клевал особенно крупный — вытаскивал. Пусть на обед будет новое блюдо, а бабушка улыбнётся.
— Кстати, я закончила новый шёлковый шнурок для твоего нефрита, — сказала Седьмая сестра и достала из мешочка мою подвеску.
Детский амулет я давно снял. А на десятилетие бабушка достала из кладовой кусочек старого, "тёплого" нефрита, из своего приданого, что передавался в семье уже сотню лет. Повесила мне на шею и велела носить постоянно. С тех пор я его не снимал. К золоту и драгоценностям я равнодушен, но этот камень грел кожу, особенно зимой, и дарил странное спокойствие.
Я наклонил голову, позволяя ей закрепить подвеску:
— Спасибо, Седьмая сестрица.
— Со мной-то зачем церемониться? — она улыбнулась.
— Пятый брат из Цзяннани привёз дюжину глиняных фигурок, лица у них такие живые! Мы разделили поровну, по шесть. Я только что велела отнести твои в покои. Видела?
— Ещё нет. Наверное, я как раз ушла в сад и мы разминулись.
— Ещё и новый шёлк купили. Мама велела завтра с утра пригласить портного, чтобы снять с нас мерки — к осени платья сшить, — сказал я, хотя на самом деле всё это было ради её свадебного наряда. Просто мать придумала предлог, чтобы сестра не смущалась.
Она всё поняла, только слегка покраснела и кивнула.
Лёгкий ветерок коснулся кожи, мне стало свежо и приятно, а она вдруг закашлялась.
— Седьмая сестрица, сколько ты тут на сквозняке сидишь? Пора домой, а то опять заболеешь.
Она кивнула и медленно поднялась.
— А твои служанки где?
— Шумные они. Я велела им не ходить за мной.
— Ланьхуэй, проводи Седьмую сестру.
— Слушаюсь, — поспешно ответила та.
— Да тут же два шага, зачем провожать? — хоть она так и сказала, но не отказалась от сопровождения.
Я смотрел на Седьмую сестру и думал, как быстро она изменилась: ещё недавно была восьмилетним ребёнком, а теперь уже нежная барышня, тонкая и чувствительная. И к моей иногда слишком взрослой заботе она давно привыкла — принимала её как должное.
Как только она ушла, я как раз вытащил на крючке крупного карпа и велел Ланьюй отнести его на большую кухню. Остатки наживки высыпал обратно в пруд — пусть рыбы угощаются.
Я помыл руки, устроился с книгой, заедал чтение сладостями и сам себе наливал вино. Оно было таким слабым, что больше напоминало сок, и я пил его без всякой церемонии, как обычный напиток.
Книга увлекла меня так, что я и не заметил, как пролетело время, пока Ланьцао тихо не напомнила:
— Госпожа, пора возвращаться. У вас ещё каллиграфия.
Я нехотя отложил книгу и, собрав свиту, неторопливо пошёл обратно.
Мать, увидев меня, подняла глаза от счетов и усмехнулась:
— Почему ты везде таскаешь за собой целый караван?
— Караван? Мам, да это же сплошные красавицы.
Она только закатила глаза и снова уткнулась в записи. А я вымыл руки, сам растёр тушь и принялся выводить иероглифы.
Ночью, когда мы остались вдвоём, мать вдруг заговорила:
— Твои четыре девочки… лица у всех необычные, да и возраст уже шестнадцать-семнадцать. Ты задумывалась, что с ними будет дальше?
Я притворно развёл руками:
— Я ведь ребёнок, самой спрашивать неловко. Мама, это твоё дело: кто захочет — пусть выйдет замуж, а кто решит остаться — тех я потом заберу с собой.
Мать фыркнула, ткнула меня пальцем в лоб:
— Ах ты, негодница! И не краснеешь, когда про замужество говоришь!
— А что скрывать от матери? — усмехнулся я.
Она засмеялась всерьёз:
— Вот это характер у моей дочери! Открытый, решительный, настоящий хозяйский. Но твои девчонки — одна краше другой. Не боишься, что красота их обернётся бедой?
— И что с того? Они ведь со мной с малых лет, свои. Лучше уж такие, чем чужие. Поддержат, помогут.
— Пожалуй, верно, — мать кивнула. — Ланьчжи и Ланьцао — тихие, надёжные, вы вместе с младенчества. Если захочешь забрать их потом с собой — я согласна. А вот насчёт двух других ещё стоит подумать.
— Лучше всего спросить, чего они сами хотят. До моего замужества ещё годы. Если кто-то выйдет замуж, подберём на замену помоложе, пока ещё есть время подготовить.
Мама кивнула, соглашаясь.
С того дня, как я очутился в этом мире, меня окружали красавицы. Даже в нашем доме, не самом большом, среди служанок и наложниц нередко встречались настоящие жемчужины. Власть и положение — великая сила: они позволяют собрать вокруг себя лучших.
http://bllate.org/book/12880/1132952
