С утра, едва я открыл глаза, кормилица уже подхватила меня: умыла лицо, прополоскала рот, вымыла руки. На голове аккуратно скрутила два крошечных пучка, надела на меня розовое платьице и такую же юбочку. На ножки — мягкие туфельки с заячьими ушками, а на шею — тёплое на ощупь золотое ожерелье с узором на счастье.
Целая процессия — кормилица, парочка юных служанок и я во главе — отправилась выполнять утренний ритуал приветствия.
По привычке они всё время норовили носить меня на руках, но я упирался: хотел идти сам — медленно, на своих коротких ножках.
В итоге вся свита чинно плелась сзади. Со стороны, наверное, выглядело забавно: маленькая важная особа и хвост взрослых за ней. Вот что значит — иметь положение: иначе пришлось бы семенить за ними самому или позволять таскать себя туда-сюда, как куклу.
Хоть я и родился девочкой, отец у меня — единственный законный сын в поколении. А я — его прямая дочь. Пусть мне всего три года, но никто не смел обращаться со мной иначе, как с почтением.
Три года — возраст удивительно податливый. Характер ещё не устоялся, слов в запасе немного, понимание мира — самое поверхностное. Круг общения ограничен. Поэтому собрать сведения о прежней хозяйке тела оказалось делом простым. Особенно потому, что её мать — главная жена. Старшие сыновья уже выросли и жили отдельно, так что младшую дочь она держала при себе целыми днями. Управляя всем домом, мать была окружена людьми, и я, находясь рядом, быстро впитал каждую деталь уклада семьи.
Сначала я пошёл к бабушке с утренним поклоном. Она усадила меня на колени и напоила из мисочки белой жижей — молоком. Я его терпеть не могу, но, вздохнув, проглотил: ради роста можно и потерпеть. Потом одна из служанок заботливо покормила меня завтраком.
После прощания с бабушкой отправился к матери. Она как раз выслушивала доклад о домашних делах, но, завидев меня, подхватила на руки и усадила рядом на тёплый деревянный кан* и велела Цуйпин научить меня плести узлы. Для меня это было скорее игрой, и я с радостью принялся за дело.
*Кан (炕) — традиционная китайская лежанка с подогревом.
Никаких дедлайнов, никакой скрытой конкуренции, бесконечной беготни и притворных улыбок перед начальством и клиентами… К такой беззаботной и роскошной жизни я привык удивительно быстро.
Когда с делами было покончено, мать велела подать сладости и фрукты — именно те, что обожала прежняя хозяйка тела — и я, признаться, тоже не возражал.
Поднеся кусочек к моим губам, она ласково спросила:
— Наньнань, хорошо спала ночью? Гром не напугал?
Я жевал лакомство, не отрывая глаз от узелков: кивнул, потом мотнул головой. Кормилица ответила за меня, во сколько я встал и что ел.
Когда я перепробовал с узлами все фигуры, какие знала Цуйпин, мать махнула рукой: ступай, мол, поиграй во дворе.
Я велел принести клетку с птичкой и отправился гулять в сад. Щупал листья и траву, трогал цветы. Нашёл жирную гусеницу — поймал и скормил своему маленькому лазоревому зимородку. Никакой помощи от взрослых — я всё хотел делать сам, чтобы прочувствовать сполна. Прогулки с птицей — почти как пенсия досрочно.
После — кормил рыбок. Затем — играл в прятки. Устал бегать — на качели. Передохнул — и снова в погоню.
Трёхлетнему ребёнку, конечно, особо не разгуляться. Но ведь главное — играть. Я и с моим годовалым глупышом играл до упаду, а душа-то всё та же. А уж в нынешнем теле, игра стала настоящим счастьем.
Так и носился, пока Цуйпин не позвала к обеду. Трапезничали вместе с бабушкой. За столом сидели ещё и сёстры из разных дворов — я пока самая младшая среди всех детей этого поколения. Мать с тётушками стояли рядом, подавая блюда и заботясь, чтобы бабушке всего хватало.
Только в первый день мне было немного неловко: старшие стоят, а я сижу и ем. Но виду не подал. В конце концов, я понимал — вот оно, моё будущее, вот пример жизни, к которой придётся привыкать. И потому спокойно принимал порядок.
Бабушка улыбнулась и спросила:
— Наньнань, чем ты с утра занималась?
Я поочерёдно загибал крошечные пальчики и перечислял:
— Плела узелки, ела сладости, выгуливала птичку, кормила рыбок, играла в прятки, качалась на качелях.
Занятия повторялись изо дня в день, но бабушка неизменно расспрашивала и слушала с тем же неподдельным удовольствием.
Она рассмеялась так, что глаза спрятались в морщинках:
— У нашей маленькой Наньнань дел больше, чем у меня и всех тётушек вместе взятых!
Я важно кивнул, и вся компания рассмеялась ещё громче.
Блюда в поместье подавались всегда свежие и каждый день новые. После моих офисных перекусов и однообразной жёнушкиной стряпни каждая трапеза здесь казалась праздником.
Я двигался много, а потому ел за двоих — почти как моя семилетняя кузина. Остальные же клевали, как воробьи. Жалко повара — сколько труда впустую.
После обеда я ещё немного посидел рядом с бабушкой. Мать и тётушек она отпустила поесть, сестёр — по делам. А меня оставила. Мы перебирали красные шнурки, а потом разложили пайгоу*.
*Пайгоу (牌九) — это традиционная китайская настольная игра, которая играется специальными плитками (немного напоминают домино).
Моих детских мозгов, конечно, не хватало на серьёзную игру, поэтому с бабушкой мы сводили всё к простому: чья плитка больше — тот и победил. Но радости это убавить не могло. Старый "ребёнок" и маленький ребёнок одинаково смеялись, и бабушка явно наслаждалась нашим совместным времяпрепровождением.
После игры мы вместе прилегли вздремнуть. Я рос, и сон был важнее всего. Из двенадцати часов дня спал по меньшей мере восемь — и никто меня не ограничивал. Сёстрам приходилось вставать ни свет ни заря, кланяться старшим, а я — спи, сколько душа желает.
Когда проснулся, отправился искать сестёр. Утром они корпели над каллиграфией, стихами, музыкой. А после обеда наступало свободное время.
Четвёртая сестра, самая старшая из незамужних, взяла надо мной шефство. Показала несколько иероглифов, прочитала пару поучительных историй из "Наставлений для женщин". Вряд ли я что-то понял, но она и не ждала ответа. Потом коротко объяснила правила го — как "съедать" камни, куда ставить, а затем сама села за вышивку. Я ковырялся с камнями в одиночку, изображая игру. Так и прошёл день.
Когда-то я мечтал о длинном отпуске. Вот, пожалуйста — сбылось. Только этот отпуск затянулся куда больше, чем я рассчитывал.
Наслаждаться жизнью, оказывается, просто. Обязанности воспитанной дочери знатного рода не так уж тяжки, особенно если вознаграждением становятся богатство и покой.
Что же до душевных мук, одиночества, ревности и внутренних терзаний — всё это для меня пустой звук. Я мужчина, и в любовных играх и утехах повидал немало. Эти "страсти" уже давно успели мне опостылеть. Потому я и выбрал однажды спокойствие: семья, дом, простое счастье.
Так что разве я не понимаю, что творится у мужчин в голове? Даже будучи би, я не смог бы влюбиться в этих древних "самцов-осеменителей". Их ухмылки, жесты, напыщенность — словно пародия на моё собственное прошлое. Да, у меня не было целого гарема, но тот образ жизни я похоронил. Так с какой стати мне теперь тянуться к тем, кто живёт ровно по тем же глупым шаблонам?
Может, я и не выбирал это тело, но если вся моя "работа" теперь сводится к роли перед одним человеком, к умению беречь своё место и всю жизнь наслаждаться спокойствием и богатством — разве может быть работа легче?
Ночью отец ушёл к одной из наложниц, а мать взяла меня к себе. Перед сном она учила меня считать и складывать, будто заранее готовила к тому, что однажды мне придётся вести счета и управлять хозяйством.
Вот так и проходил день маленькой девочки, в чьё тело я попал. Настоящей барышни из благородного дома.
http://bllate.org/book/12880/1132951
