Ань Цзыци спал крепко, впервые за долгое время. Вчера он ел мясо, и даже сон у него был тёплый, спокойный, будто жизнь наконец дала передышку.
Но тишину разорвал визгливый крик:
— Дом ленивых дармоедов! Расточительные твари, поднимайтесь сейчас же! Неужто ждёте, пока я сама пойду работать?!
Ань Цзыци подскочил, рука инстинктивно полезла под подушку за ножом, но пальцы нащупали только пустоту.
Он моргнул и опомнился: он дома, а не в Апокалипсисе. Только тогда окончательно проснулся.
За годы жизни в конце света он привык спать настороженно — едва слышный шорох мог означать смерть. И сегодня — он проснулся сразу.
— Братец, что случилось?.. — пробормотал сонно Ань Цзыминь, потирая глаза.
— Ничего, спи дальше. Кажется, это бабушка, — Ань Цзыци погладил голову брата и поправил его одеяло.
Снаружи ворота сотрясались от оглушительных ударов — будто их хотели снести с петель.
На соседней лежанке госпожа Чжао и Ань Лицзи в спешке натягивали одежду.
— Матушка! Сейчас встанем! — поспешно крикнула женщина.
Ань Цзыци приоткрыл ставню. Небо ещё даже не серело — не рассвело, и до рассветного часа было далеко. Обычно мать вставала около пяти, а тут — тьма кромешная. Значит, старуха пришла не просто так: или вздумала поиздеваться, или очередная ссора назревает.
— Мама, мы уже встаём, — Ань Лицзи, одевшись, открыл дверь.
Госпожа Ли даже не вошла в дом — остановилась прямо у порога, сверля взглядом невестку.
Госпожа Чжао поспешно вышла ей навстречу.
— Куры накормлены? Одежда для старших готова? Третий сын, взгляни на свою ленивую бабу! Даже я, старуха, уже на ногах, а она ещё нежится в постели! — госпожа Ли тыкала пальцем в нос своей невестки, её лицо было искажено презрением и брезгливостью.
— Мама, — сразу вмешался Ань Лицзи, — она ведь за Цзыци ухаживала, устала, я сам велел ей немного отдохнуть.
Госпожа Чжао стояла, опустив глаза, не смея ни оправдываться, ни уходить — знала, что любое слово только подольёт масла в огонь.
— Устала? — голос старшей госпожи звенел издёвкой. — Конечно, устала! Целыми днями ухаживает за этим юным господином! Столько лекарств на него потратили! Столько моего риса сожрал! И где же он, этот цветочек, распустился?
— Мама, Цзыци ведь ещё слаб... — начал Ань Лицзи.
— Слаб?! — перебила она, всплеснув руками. — Слаб, а мясо кроличье уплетал за обе щёки! Слаб, но рис жрал! Кого вы дурите?!
— Мама... — губы Ань Лицзи побелели. Теперь стало ясно: вот зачем она пришла. Из-за кролика.
— Ах, вот как! — завыла Ли, тяжело оседая прямо на пол. — За что мне такие муки! Сыночек, которого я растила, не покладая рук! Женился — и забыл родную мать! Деньги на ветер швыряет чужакам! А родной матери даже кусочка мяса не оставил!
Она притворно всхлипнула, потом, всё громче, с надрывом:
— Всё! Не нужна я никому! Лучше уж помереть — сразу отмучиться!
С этими словами Ли рванулась биться головой о порог, полностью забыв, что перестала заниматься Ань Лицзи, когда тому было пять лет, что деньги за лечение Ань Цзыци всё ещё не заплачены, и что кролика её сын добыл в горах сам.
Ань Лицзи и госпожа Чжао побледнели, бросились на колени, хватая её за руки, чтобы она и впрямь не ударилась.
— Мама! Мама, не надо! — в отчаянии крикнул мужчина. — Я виноват, я глуп! С тех пор как Бог даст, всё мясо, всё, что добуду, первым делом вам понесу! Пусть дети голодают, но вы — чтобы сыты были!
Госпожа Чжао тоже заплакала — не от страха, от унижения. Обычно она терпела молча, но сейчас, когда речь зашла о сыне, сердце сжалось от обиды.
— Мама, простите нас, — тихо шептала она, не поднимая головы. — Мы виноваты, простите...
Госпожа Ли завопила ещё громче, раскачиваясь на полу:
— Ай, да вы мне сердце разрываете! Это ж меня, старуху, обвиняют, что я у детей еду отбираю! Неблагодарные дети! Я всё ради вас, а вы нож в сердце! Лучше уж мне, ненавистной старухе, поскорее помереть, чтоб глаза вас не видели!
Она снова рванулась вперёд, и Ань Лицзи с госпожой Чжао вцепились в неё, моля, рыдая, не зная, как успокоить.
Внутри дома Ань Цзыци слушал всё это и невольно поморщился.
Вот это да... Не зря сама себя "ненавистной старухой" назвала — впервые вижу, чтобы человек имел такую самооценку и ещё гордился ею!
В прошлой жизни его бабка тоже не любила ни его, ни мать, но хотя бы не устраивала таких сцен.
Эта же — словно живёт для того, чтобы мучить. Неужели ей не страшно, что однажды сын отдалится окончательно?
Ведь даже у самых терпеливых есть предел.
Ань Цзыцинь хотела было выбежать помочь, но Ань Цзыци перехватил её за руку:
— Сестрица, останься с Цзыминем. Посмотри, как он напуган.
Она обернулась: мальчик действительно съёжился, как мышонок, прижимаясь к стене.
Ань Цзыцинь села рядом, обняла его, тихо успокаивая.
— Я сам пойду, — сказал Ань Цзыци.
Он боялся, что скандал разгорится ещё сильнее и будет неконтролируемым, и переживал, что госпожа Чжао может пострадать. Накинув одежду, он вышел во двор.
Старуха всё ещё голосила, а родители были на коленях.
Ань Цзыци подошёл ближе и, не говоря ни слова, упал перед ней на колени.
— Бабушка, пожалуйста, не кричите, — сказал он твёрдо, но с почтением. — Если с вами что-то случится, виноваты будем мы. Тогда и отец, и мать станут грешниками в глазах людей, ослушавшимися старших!
Он сосредоточился — использовал крошечную долю своей силы: теперь даже дед Ань, в соседних покоях, должен был услышать каждое слово.
Ань Цзыци стукнулся лбом о землю. Звук был громкий, отчётливый.
Старуха вздрогнула, и её рёв немного поутих.
Мальчик продолжил:
— Всё было по моей вине. Я болел много дней и хотел есть — потому и попросил родителей оставить кролика дома. Это не мамина вина. Если кто виноват — то я один.
Он снова ударился лбом о пол.
— Накажите меня, если хотите. Хоть убейте. Только не терзайте себя, бабушка. Если с вами что-то случится — я и после смерти не отмоюсь от вины.
Голос его звучал ровно, но в нём была сила — твёрдая, взрослая, как у человека, пережившего слишком многое.
С этими словами Ань Цзыци вновь ударился лбом о землю в почтительном поклоне.
На бледном лице алела рана, кровь струилась по лбу, влажные глаза были полны слёз, а поношенная, вся в заплатах одежда не могла скрыть худобу. В этом болезненно слабом теле всё — от дрожащих плеч до слишком тонкой шеи — вызывало жалость.
Когда он поднял взгляд, в котором смешались боль и тихое обвинение, на него было невозможно смотреть без чувства вины — будто перед тобой стоял не ребёнок, а жертва, и любое слово могло превратить тебя в палача.
Рёв госпожи Ли оборвался, будто у птицы, которой сжали горло.
Госпожа Чжао, видя, как жалко выглядит сын, бросила свекровь, подползла к нему на коленях и обняла, разрыдавшись.
Тут же выбежали Ань Цзыминь и Ань Цзыцинь — и вся семья, прижавшись друг к другу, плакала навзрыд.
Ань Лицзи, видя, что мать уже не рвётся биться головой об пол, тоже кинулся к ним.
И вот уже вся семья стояла на коленях в слезах, обнявшись, словно отвоёванная у судьбы горстка тепла.
Госпожа Ли, оставшись в одиночестве посреди двора, сидела, хлопая глазами.
Как же так? — думала она растерянно. — Это ведь я пришла ругаться, а теперь получается, будто я — злодейка!
Из соседней комнаты раздался гулкий голос старика Аня:
— Безмозглая баба! Из-за одной кроличьей туши на уши поставила весь дом! Не стыдно ли? Что скажут соседи — мол, куда годится такая бабушка, внучков до слёз довела!
Он и не собирался вмешиваться — знал характер своей жены, привык давать ей выговориться.
Думал, покричит, поворчит — и успокоится, а послушная третья ветвь стерпит и забудет.
Но сегодня всё пошло не так: третья ветвь впервые не проглотила обиду, а шум вышел такой, что, не дай Бог, услышит кто посторонний — подумают, будто в доме издеваются над детьми и невесткой.
Старик, побагровев, подошёл, поднял жену за руку и, стараясь говорить мягче, обратился к сыну:
— Всё, хватит плакать. Тут вина твоей матери — не со зла, не подумала. Я с ней поговорю. А ты... ты чего ревёшь, взрослый мужик? Люди услышат — позор на всю деревню! Успокой жену, детей утихомирь.
Он говорил ровно, но недовольство сквозило в каждом слове. Даже простоватый Ань Лицзи услышал его — и похолодел.
Вот так, значит. Мать устроила весь этот позор, а отец делает вид, что ничего страшного. Ей можно всё, а мы должны каяться...
Он глядел на отца с растерянностью и болью.
Неужели столько лет почтения, терпения, угождений — и всё зря? Неужели их сердца действительно каменные?
Но ведь они так добры со старшей ветвью, неплохо относятся и ко второй... А он, Ань Лицзи, разве не их сын?!
Старик Ань глянул на растерянное лицо сына и рассердился ещё больше:
— Что застыл, как истукан? Да неси ты скорее свою бабу с детьми обратно в комнату!
Ань Лицзи вздрогнул, посмотрел на недовольное лицо отца, на неохотно приумолкшую мать, затем на рыдающих жену и детей — и что-то в нём надломилось.
— Сюнян, не плачь! — мужчина прижал голову жены к своей груди, а дети вцепились в его одежду.
Впервые за много лет он ощутил: вот она — настоящая семья.
Не те, кто живёт наверху, не те, кто повелевает, — а эти четверо, родные, тёплые, единственные.
Что же он творил все эти годы? Позволял матери изводить жену, лишь веля ей терпеть. Позволял детям из старшей и второй ветвей обижать его детей, веля им уступать. Отдавал всё наверх, даже когда видел их голодные лица...
Ему хотелось ударить себя, выругаться, но он только провёл ладонью по лицу и сказал спокойно:
— Отец, помогите матери вернуться в комнату. Она перепугана, ей нужен покой. Здесь я сам разберусь.
Старик, довольный, что сын смирился, кивнул, подхватил жену и увёл её, даже не заметив перемены в глазах третьего сына.
Ань Лицзи помог жене подняться, другой рукой поддержал Ань Цзыци; дети прижались к нему, держась за рукава. Так, плечом к плечу, семья медленно двинулась обратно в своё крыло.
Стоило им войти, как Ань Цзыци вдруг пошатнулся и упал, весь мокрый от пота.
Госпожа Чжао вскрикнула, побледнела, вместе с мужем бросилась к нему. Они тормошили, звали, растирали руки, щипали за нос — Ань Цзыци едва не застонал от боли и раздражения, а двое детей снова разрыдались.
— Муж! Скорей за лекарем Ли! — раздался полный слёз голос госпожи Чжао.
Ань Лицзи будто очнулся из сна, рванулся к двери, но тут Ань Цзыци перехватил его за рукав и, почти сорвавшись с постели, прохрипел:
— Папа! Не надо... Я в порядке! Не зовите лекаря, просто устал.
Ань Лицзи замер, растерянно глядя на сына, потом поспешно опустился рядом.
— Правда, посмотри на меня, я же жив! — улыбнулся Ань Цзыци, бледный, но ясный.
Родители вгляделись — действительно, только усталость и слабость, но ни жара, ни бреда. Ань Лицзи выдохнул, а госпожа Чжао, смахнув пот со лба сына, снова расплакалась — теперь тихо, с облегчением.
— Матушка не хочет, чтобы мы жили, — всхлипывала она. — Она ведь просто хочет сжить нас со свету...
Ань Лицзи, всегда прежде находивший оправдания для своей матери, на этот раз ничего не сказал, лишь крепче обнял её.
Ань Цзыци смотрел на них и невольно улыбнулся.
Не зря он и на коленях стоял, и лбом об пол бился, да ещё и выжал из себя последние силы, чтобы звук дошёл только до старика Аня! Перемену в Ань Лицзи тот, конечно, не заметил, но Ань Цзыци, проживший столько лет в мире Апокалипсиса, где выживают лишь хитрые, прекрасно знал, что делает.
Притвориться слабым, нежным — белой лотосинкой — сработало безупречно!
Он мысленно усмехнулся и, вспоминая друга из прошлой жизни, отметил про себя:
Лянь Хуа, ты бы мной гордился. Настоящая белая лотосинка! За это — тебе миллион лайков.
http://bllate.org/book/12874/1132799
