Севьен Аксо проснулся от невыносимой головной боли и странной ломоты во всем теле. Ощущение было такое, будто его трижды переехали колесами четырехконной повозки.
Но, несмотря на это, он все же был рад, что проснулся.
Весь последний год ему раз за разом виделся один и тот же кошмар. Ему снилось, как он идет по длинному коридору школы, а бесчисленные ученики и учителя, которым следовало весело болтать, без всякого выражения поворачивали лица в его сторону, а их взгляды были наполнены гнилостным презрением. Затем ему снилась его невеста, Элизабет, стоящая в конце коридора. Ее лицо было бледным, но прекрасные голубые глаза, казалось, горели огнем. Элизабет смотрела на него и говорила: "Ты в самом деле совершил это..."
И тогда Севьен резко просыпался. Как и сейчас.
Открыв глаза, он рассеянно уставился в пустой, слегка заплесневелый потолок. К счастью, это действительно был потолок его дома. Однажды он проснулся в темном переулке Сохо, с огромным пятном крови неизвестного происхождения на рубашке. В тот же день газеты сообщили, что ночью была зверски убита проститутка. Он несколько секунд смотрел на пятно на потолке, напоминавшее розу, а затем медленно повернул шею, чувствуя боль в мышцах.
В теле Севьена жил другой дух. Он постепенно осознал это около года назад, когда Морис (так этот человек называл себя) еще не совершил ничего вопиющего. Просто однажды Севьен обнаружил в ящике своего стола окровавленного кролика.
Лишь спустя долгое время он связал серию убийств в городе с собой и с тех пор пребывал в состоянии паники. Вернее, он был полон решимости предотвратить эту серию трагедий, но вскоре понял, что совершенно бессилен.
Он пытался не спать ночами напролет, полагая, что таким образом Морис не сможет воспользоваться ситуацией, но человек не в силах сопротивляться природе. Как только он засыпал, Морис тут же брал под контроль его тело. Он также пытался обращаться к врачам и даже был готов провести полжизни в психиатрической больнице, но Морис всегда успевал опередить его, и, открыв глаза, он снова оказывался сидящим за своим столом. Однажды Севьен даже решил во всем признаться полиции. Он подошел к офицеру и сказал: "Я тот самый Потрошитель, которого вы ищете", но, придя в сознание, снова лежал на кровати в своей тесной квартире, а несколько дней спустя из канала выловили труп полицейского.
Он прекрасно знал, что даже сейчас Морис пристально наблюдает за ним где-то за завесой его сознания, и что бы он ни задумал, будь то донос на самого себя или самоубийство, все будет пресечено этим всеведущим демоном.
После осознания этого факта утро стало для Севьена самым страшным временем суток. Он боялся проснуться с окровавленным ножом в руке, а это случалось уже не раз; он боялся, что произойдет самое худшее — и это не оказаться повешенным за преступления. Он боялся, что однажды проснется и обнаружит труп на полу, а его ноги будут по колено в крови.
Но сегодня, с трудом пошевелившись в кровати, он почувствовал, что что-то не так.
Его поясница и спина ужасно болели. Севьен осторожно сел, и покрывавшая его простыня наполовину сползла, явив... Он в шоке замер.
Его грудь была обнажена (к слову, с момента пробуждения, он так и не понял, куда делась его одежда), но это не главное. Важным было то, что на его груди было множество следов, которые трудно было описать словами.
Они были похожи на отпечатки, оставленные чем-то вроде присосок, круглые, с характерным бледно-красным оттенком, который появляется после сдавливания кожи. Самые большие были размером с тарелочку, самые маленькие — с виноградину. Севьен откинул простыню и увидел, что его живот и бедра тоже покрыты этими странными отметинами. Чем же занимался Морис прошлой ночью?
Он в замешательстве заерзал, собираясь встать с кровати и как следует осмотреть себя перед зеркалом, но прежде, чем его ноги коснулись пола, он застонал от жгучей боли в самом интимном месте.
В то же мгновение он почувствовал, как из его заднего прохода вытекает... некая вязкая жидкость. Ощущение, напоминающее недержание, вызвало покалывание на коже головы, и он подсознательно напряг ноги. И тут же на него нахлынули обрывки воспоминаний, должно быть, принадлежавшие Морису.
Конечно, иногда Севьен вспоминал кое-что из того, что делал Морис, но до тех пор, пока тот не бросил окровавленный нож прямо на пол его спальни, он не мог связать себя с бесчинствующим в городе «Потрошителем». Он неохотно вспоминал множество фрагментов убийств, совершенных Морисом: как тот вонзал нож в живот женщины, а затем погружал туда руку и вырывал внутренние органы.
Но до сих пор он и представить себе не мог, что сможет вспомнить сцену, в которой Мориса затрахали до слез щупальца осьминога-монстра, которого невозможно описать словами.
Эти воспоминания были очень размытыми, лишенными какой-либо реалистичности, словно он наблюдал за жизнью другого человека сквозь запыленное стекло. Но даже в этих обрывочных фрагментах щупальца светились ярко-красными узорами. Лицо женщины было нечетким, но он был уверен, что у нее очень необычные черные глаза, и он вспомнил тон ее голоса, когда она сказала Морису: "Благодарю за угощение".
Он помнил, как Морис был в ярости. Это чувство уже поблекло, но Севьен был уверен, что тот действительно испытывал его. Этот человек совершил бесчисленные преступления в этой ярости, но прошлой ночью он никому не причинил вреда. Перед лицом сверхъестественной и абсолютной силы даже такой как Морис становится уязвимым.
Он восстанавливал обрывки воспоминаний с точки зрения Мориса, поэтому и ощущал бессильную ярость и унижение, а также едва уловимый страх. Перед глазами Мориса все расплывалось, поскольку он не мог контролировать навернувшиеся слезы.
Потрясенный Севьен сидел у подножия кровати, невольно сжимая в руке край простыни. В каком-то смысле это тело было изнасиловано, но он не чувствовал этого по отношению к себе. Скорее он был сторонним наблюдателем подобного надругательства от первого лица. Не испытывая к Морису никаких симпатий, он даже ощущал некое странное успокоение на фоне страха — ведь прошлой ночью должна была погибнуть невинная женщина, но, к счастью, Морис ошибся в выборе жертвы.
Однако в данный момент страх и неудержимое любопытство одолевали его... Что это за женщина? Какое-то языческое божество? Или некое неизвестное чудовище? Почему никто никогда не упоминал о ее существовании?
Затем Севьен вспомнил еще несколько деталей, касающихся "эмоций" и "сновидений", и продолжал сидеть, погрузившись в раздумья...
Но все размышления были бесполезны. Морис не появится внезапно, чтобы ответить на его вопросы (на самом деле он думал, что после этого инцидента Морис, возможно, еще долго не появится), и этот монстр с женским лицом тоже чудесным образом не возникнет перед ним, чтобы развеять его сомнения.
Поэтому Севьену оставалось только постараться привести себя в порядок. Остатки липкой жидкости в его теле были без цвета, запаха и не вызывали раздражения, поэтому он легко их смыл, но ему потребовалось немало усилий, чтобы скрыть под одеждой все следы на теле.
Накануне его уволил наниматель, и до того, как он найдет себе новую работу в качестве домашнего учителя, он был совершенно свободен. Севьен подумал, что ему лучше не отправляться на поиски работы с прихрамывающей походкой, поэтому он решил сесть за стол и написать письмо своей невесте.
Если бы у Севьена был выбор, он бы поступил, как в притче, нашел бы себе безопасную ямку и поведал бы ей секрет о том, что у короля ослиные уши *. Однако его собственные тайны были пострашнее ослиных ушей. Сначала Морис, а теперь еще и вчерашняя история о чудовище. Расскажи он ее кому-нибудь, и люди решили бы, что он окончательно сошел с ума. Как же ему хотелось рассказать своей невесте о всех секретах, которые тяготили его сердце, но, к сожалению, это было невозможно.
Невесту Севьена звали Элизабет, она была истинной аристократкой — ее отец был дворянином, но не имел земельных владений. Однако все же этот дворянин был очень богатым человеком. Три четверти года он вел дела за океаном, оставляя свою единственную дочь одну в этой стране.
Вероятно, чувствуя, что он недостаточно заботится о своей единственной дочери, дворянин нанял для Элизабет домашнего учителя, чтобы тот обучал ее французскому языку и поэзии, и чтобы она могла вести себя подобающим образом в светский сезон. Этим домашним учителем и был Севьен.
Севьен согласился на эту работу сразу после того, как обнаружил мертвого кролика в ящике своего стола. В то время он страдал провалами в памяти и даже не подозревал, что его тело делит с ним другая личность. Если бы Севьен знал это, он бы ни за что не согласился на эту работу, ведь ему предстояло жить в доме леди! Но он все же согласился, и примерно через четыре месяца, то есть спустя неделю после первого убийства, дворянин получил письмо от дочери, в котором Элизабет сообщала, что приняла предложение руки и сердца от своего талантливого домашнего учителя.
Дворянин безусловно не одобрял этот брак, как и все из окружения Элизабет. Они считали, что Севьен видит в Элизабет кратчайший путь в высшее общество, ведь его родители рано умерли, он был из бедной семьи, и его уволили из Оксфордского университета за различные проступки. Поступок Элизабет был не более возмутительным, чем побег с уличным хулиганом.
"Он всего лишь сын привратника!" — перешептывались тогда люди, — "Он, должно быть, согласился на эту работу, чтобы соблазнить мисс Элизабет!"
Как бы то ни было, Элизабет была непреклонна, она даже пригрозила в письме, что если ее отец не даст согласия на их брак, она сбежит с Севьеном. В следующем неохотном письме из-за океана дворянин дал согласие, но даже не приехал на их помолвку.
И вот теперь Севьен сидел за столом и писал письмо своей любимой невесте — увы! Его невесте! Если бы он знал о Морисе до помолвки, он бы отказался от этого брака, но что можно было поделать? Опасаясь, что дворянин передумает, они как можно скорее устроили помолвку, а вскоре он обнаружил, что является убийцей. Как он мог раскрыть эту ужасную правду женщине, которую так любил? Возможно, он был трусом, но все откладывал раскрытие этой тайны и до сих пор не произнес ни слова. А сейчас Элизабет находилась за океаном, она отправилась в это путешествие не только чтобы навестить отца, но и для того, чтобы убедить дворянина, который все еще не одобрял этот брак, приехать на их свадьбу. Как Элизабет могла не желать получить благословение своего отца на свадьбе?
Сидя за столом, Севьен смотрел на фотографию своей невесты в рамке, стоявшей на столе. Эта рамка из слоновой кости была самой дорогой вещью в его доме. Его будущая супруга самозабвенно улыбалась на снимке, совершенно не подозревая обо всех произошедших трагических событиях. У нее были мягкие, красивые светлые волосы и лазурные глаза. Ее лицо не было изящным, а скорее полным энергии и храбрости, словно она могла смело смотреть в лицо всем препятствиям, появлявшимся на ее пути. И раньше она действительно всегда так и поступала, но что она сможет сделать, когда узнает правду о Потрошителе?
Севьену так хотелось написать обо всем на листе бумаги, лежащем перед ним. Он хотел рассказать правду о Морисе, о том ужасном монстре, появившемся прошлой ночью... но в конце концов он так и не смог. Он мог лишь, глядя на бумагу, горько усмехнуться и начать писать: "Моя дорогая Элизабет..."
От переводчика:
* Это отсылка к древнегреческому мифу об ослиных ушах царя Мидаса.
Царь Мидас (правитель Фригии) однажды рассудил музыкальный спор между Аполлоном и Паном. Пан играл на свирели, Аполлон — на лире. Мидас предпочел Пана, чем разгневал Аполлона. В наказание бог наградил его ослиными ушами — символом глупости и упрямства.
Мидас скрывал уши под тюрбаном, но его цирюльник (единственный, кто их видел) оказался в ужасной ситуации: царь пригрозил казнить его, если тот расскажет кому-то правду.
Однако держать такое в секрете было невыносимо, и цирюльник чувствовал, что «лопнет» от молчания. В итоге он выкопал яму и прошептал в нее: «У царя Мидаса ослиные уши!» — а затем закопал обратно. Однако на этом месте вырос тростник, который рассказал тайну ветру, и вскоре о ней узнало все царство.
http://bllate.org/book/12793/1129311
