Она по-прежнему одна сидела на самом верху башни и смотрела, как рассветные лучи просачиваются в щели. Под ногами клубилось бескрайнее море облаков, рядом висел черный колокол без языка. День за днем он качался на ветру, а две белые ленты под ним кружили, как две белые птицы, молчаливые и одинокие.
— Знаешь, — Вэй Цзян мягко положила пальцы на живот, — в детстве я едва не утонула. В глуши, посреди горного леса, тек изумрудный ручей, и он казался мелким и узким. Я летом спустилась к воде, чтобы охладиться, и только тогда поняла, что глубина там больше трех метров. Я выбралась чудом, а потом месяц подряд рыдала от кошмаров. Мать сидела у моей постели и убаюкивала меня. Отец пришел в ярость и велел засыпать всю эту гору.
Она прикусила губу и улыбнулась. Ветер подхватил длинные волосы, играя с ними, а в ее зеленоватых глазах поднялась тонкая дымка.
— Позавчера ты приснился мне снова: у меня в животе раскрылась щель, и ты, весь мокрый, выбрался наружу. Такой маленький, такой худой, в крови, синий, и все плакал… как можно быть таким несчастным. Я рожала тебя и думала, что умираю. Кровь из этой щели лилась без конца… это было похоже на тот самый ручей, который однажды едва не унес меня. Может, стоит назвать тебя Вэй Си — «ручей Вэй»…
Вэй Си.
Ши Си медленно распахнул глаза. Луна стояла в зените, была глубокая полночь. Внизу, под облаками, песни и пляски уже стихали. Он сидел у окна Гаотан-та, подняв голову на колокол. В его взгляде вспыхнула ледяная синь.
В шестнадцать он провалился в этот мир и очнулся в чащобах Наньчжао, не помня об этом теле ничего. Но, приехав в Юньгэ, начал вспоминать одно за другим, так ясно, словно все пережил сам. Неужели в миг его рождения не было «небесных знамений»? Он ведь еще в утробе обладал разумом и памятью.
Ши Си медленно коснулся глаз, ресницы дрогнули. Он понимал, откуда в нем этот страх. Еще в утробе он чувствовал жестокость Вэй Цзян и знал, что цель матери — съесть его. Пока не успели сформироваться руки и ноги, он уже захлебнулся страхом перед самым близким человеком, а темная матка стала тесной кельей, откуда не было выхода.
Первые три месяца он вовсе не хотел рождаться. Он съежился, подавленный страхом, обидой и растерянностью, отказывался от той скудной пищи, которая поступала к нему, пытаясь умереть. Но Вэй Цзян не позволила. Она пустила в ход все уловки, чтобы он все-таки появился на свет.
Существует мнение, что ребенок — это паразит для материнского тела, и десятимесячная беременность на самом деле смертельная схватка между младенцем и матерью. У них с Вэй Цзян было именно так. Когда он понял, что мать не даст ему умереть, у него, еще не рожденного, родилась мысль убить ее, чтобы выжить.
Последние месяцы беременности для Вэй Цзян были почти невыносимы. Не удивительно, что она так его возненавидела: родила, увидела, что у него нет таланта, и, ослепленная яростью, вонзила шпильку прямо ему в сердце.
Ши Си, сидя на высоте, коротко и почти беззвучно хмыкнул. Гаотан-та — третье по загадочности место в государстве Вэй после усыпальниц. Здесь царят торжественная строгость и ледяное одиночество. Родовой храм Сына Неба стоял здесь уже века и века он соседствовал с тайной. Он похож на ту песню, которую Вэй Цзян никогда не уставала напевать: отзвук в облаках, печальный и прекрасный, словно сон о любви среди гор Ушань.
Ши Си вытянул ладонь, и по ее линии стекла тонкая струйка нереального лунного света. Он спросил себя, чем стала для него столица Вэй? На пути сюда вспыхнул пожар на хребте Чансуй, и пламя окрасило небо. На постоялом дворе все наперебой восхваляли столичное великолепие. Цин-няо взмывали к девяти чертогам, и грозная столица не подвела ожиданий. Он жил в Аньнин-хоу-фу, ходил с придворных пиршеств в Шэнжэнь-сюэфу и обратно — в Гуйчунь-цзюй. Даже понимая, что город выскоблен и гнил изнутри и под тысячей огней есть только тление, он жил среди людей и шума и ни разу не ощутил, что Юньгэ пустой город.
Лишь теперь, став Вэй Си, сидя на башенной высоте и слушая ветер — то песню, то плач, — он понял, насколько одинока эта императорская столица.
Он посмотрел на безъязыкий колокол и тихо спросил:
— Это ты хотел, чтобы я все это увидел?
Черный колокол не мог ответить, ведь у него не было языка. Он был как древний немой старик, который помнит все, что творилось в храме, но не в силах рассказать об этом потомкам.
Поэтому во снах Ши Си разговоры Вэй Цзян и Ду Шэнцина были немыми. Он не знал, что именно происходило между ними, видел лишь, как огарок свечи освещает тесную тайную комнатку. Как Вэй Цзян, прислонившись, пожирает глазами строки на пергаменте. Как она смеясь вскакивает и карабкается на шпиль, а платье взмывает, словно крылья. Он видел ее с фонарем в руке, в тонком платье, с волосами, припорошенными снегом: босиком она подходила к тяжело раненому мужчине в углу. Видел, как она в слезах обвивала руками его талию на постели, жалуясь на жизнь.
Лишь после того, как Вэй Цзян забеременела, Ши Си услышал голос. Потому что дальше начиналась уже его собственная память.
…«Ко мне», — сказал он мысленно и вытянул ладонь. Цяньцзинь послушно вернулась. Идти к Вэй Цзян он не собирался. Сначала ему нужен был этот тайник: он хотел увидеть, чем именно Вэй Цзян соблазнила Ду Шэнцина и какую сделку заключила с ним.
Во всех шести провинциях говорили, что Ду Шэнцин был распутником, но Ши Си считал, что у его безумного отца распутство было лишь маской.
Гаотан-та огромна, и одних только лестниц тут несколько. Он прижал к груди Цяньцзинь, выбрал самый узкий и укромный ход и тихо пополз вверх.
Жуй-ван заявил, что дело Линцяо-дань, случившееся в Юньгэ под его управлением, — его вина, и он будет стоять на коленях в храме три дня и три ночи в знак раскаяния. На деле же в первый день открытия Гаотан-та у него не было даже права войти в храм. Пока Ши Си поднимался к тайнику, Жуй-ван и прочие все еще стояли на коленях у входа.
На тридцать третьем этаже, в самом центре, тоже высилась стела с четырьмя крупными иероглифами: «忠孝仁义». За стелой начинался собственно родовой храм семьи Вэй: алтарные огни сияли, парчовые пологи отбрасывали тени, а высоко над всем этим темнели ряды табличек предков, и нельзя было разобрать ни единого имени.
Ши Си задержал дыхание и не шевелился.
Вскоре по лестнице поднялась ближайшая к Вэй Цзян служанка. Держа свечу, она передала ему слова Вэй Цзян:
— Жуй-ван-дянься, у ди-цзи есть то, что она желает сказать предкам наедине. Прошу вас уйти.
Жуй-ван помрачнел, но промолчал. Он махнул рукой, после чего все встали и ушли вместе с ним.
Когда Жуй-ван и остальные удалились, на тридцать третьем этаже остались только Ши Си и Вэй Цзян. Сквозь колеблющийся свет ламп и через легкие занавеси Ши Си видел, как она стоит на коленях на циновке, ее волосы спадают на лицо, а простое платье стелется по полу.
Ши Си неожиданно почувствовал отторжение. Вэй Цзян обычный человек, и по сравнению с Ду Шэнцином она не так опасна. Но именно в ее утробе он провел несколько адских месяцев. Тьма, давление, страх — все это он помнит и связывает с ней. Он не хочет к ней приближаться. Она дала ему имя «Си» из-за ручья, в котором в детстве едва не утонула. Он отстраненно подумал, а не стало ли это предзнаменованием, что однажды он придет за ее жизнью?
Он не мог решить, кого он ненавидит больше — Ду Шэнцина или Вэй Цзян.
Тайный отсек оказался рядом. Ши Си отодвинул кирпич и увидел внутри небольшой клочок пергамента. Он быстро пробежал строку за строкой, но не понял, что там было написано. Он решил позже пойти к Вэй Цзян и заставить ее перевести, пусть хотя бы раз сделает что-то полезное.
Он спрятал пергамент в рукав. В этот момент воздух стал теплее, и он почувствовал запах гари. Подняв голову он увидел, что огонь вспыхнул внутри родового храма.
Ши Си «……»
Это вполне похоже на поступок Вэй Цзян.
Внизу, у подножия Гаотан-та, было многолюдно. Улицы и переулки горели огнями, шум стоял как в Праздник фонарей. Чэн Яо, прихрамывая, долго бродил по Цзымо-дацзе и наконец нашел Ло Хуаньшэна.
Чэн Яо взволнованно крикнул:
— Ло Хуаньшэн!
История в Гуйчунь-цзюй, где он едва не убил Ло Хуаньшэна, стала причиной того, что Ло Хуайюэ обиделась и разочаровалась в нем. Чэн Яо решил исправить это: сегодня ему необходимо было добиться ее прощения.
— Сяо Ни, — выдавил он улыбку.
Возле него стояли родственники Ло. Увидев Чэн Яо, они помрачнели. Ло-фужэнь сдержала раздражение, взяла сына за руку и сказала:
— Сяо Ни, пойдем. Не разговаривай с ним.
Чэн Яо сжал зубы, но не ушел. Он следовал за ними на расстоянии и выжидал момент.
Все в доме Ло очень заботились о безопасности Ло Хуаньшэна, и малейшая травма воспринималась как катастрофа, но никто не желал слушать самого Ло Хуаньшэна. Ло Хуаньшэн столько лет оставался немым, вероятно, именно из-за постоянного игнорирования.
Ло-фужэнь, расставив вокруг Ло Хуаньшэна плотные ряды телохранителей, с удовлетворением кивнула, помахивая круглым веером, и грациозно удалилась, чтобы развлечься с другими знатными дамами столицы. Оставшись один, Ло Хуаньшэн присел у воды и стал водить по ней палочкой. Рядом стояли охранники с мечами, свирепые и грозные.
Сердце Чэн Яо трепетало от страха, и в итоге он придумал дурацкий план. Он купил в соседней лавке кучу маленьких игрушек, намереваясь заманить ими Ло Хуаньшэна.
Сначала он привязал невидимую тонкую веревку к плавучему фонарю в виде кролика и пустил его по течению. Когда фонарик доплывет до Ло Хуаньшэна и привлечет его внимание, он дернет за веревку и подманит его.
Но сегодня у Ло Хуаньшэна было плохое настроение, и никакие игрушки его не интересовали. Чэн Яо перепробовал фонарики разной формы, но все было безрезультатно. Зато его подозрительные действия заметил Вэй Чжинан.
Вэй Чжинан, потерпев неудачу с Фан Юйцюанем, был не в духе и собирался отыграться на Чэн Яо. Увидев, как тот сидит на корточках у реки, Вэй Чжинан рассердился и захотел пнуть калеку в воду. Но, подойдя ближе и увидев странные действия Чэн Яо, он заинтересовался:
— Чэн Яо, что ты делаешь?
Чэн Яо не желал иметь дело с этим фактически мертвым идиотом. Прячась под мостом и прикрываясь водорослями, он сменил фонарик на лотосовый, чтобы снова попытаться приманить Ло Хуаньшэна. Вэй Чжинан, посмотрев вниз, наконец догадался о его цели.
Вэй Чжинан стукнул веером по ладони и с просветленным видом воскликнул:
— А, так ты пытаешься заманить Ло Хуаньшэна! Отлично, я как раз хочу с ним поговорить.
Его проклятая помолвка с этой демоницей Ло Хуайюэ еще не расторгнута, и Вэй Чжинан собирался действовать через своего будущего шурина. Семья Ло сейчас была настороже, и он не мог сам приблизиться к Ло Хуаньшэну. Приходилось ждать, пока тот сам подойдет.
— Эти твои игрушки никуда не годятся! — Вэй Чжинан и Чэн Яо быстро нашли общий язык, и Вэй Чжинан предложил: — Попробуй вот это! Ло Хуаньшэн только что на рынке подолгу на них смотрел.
Он поднял с земли две вещи.
Чэн Яо остолбенел:
— Песочные часы? Разве их можно опускать в воду?
Старые дворцовые водяные часы, усовершенствованные Моцзя, превратились в песочные часы. Два стеклянных шара в форме капель, соединенные в форму тыквы-горлянки с трубкой посередине. Чэн Яо, сомневаясь, взял деревянную подставку часов, осторожно привязал ее к веревке и бросил в реку. Часы тут же пошли ко дну.
— Что за дурацкая идея!
Вэй Чжинан поспешно сказал:
— Тогда попробуй вот это.
Он достал другую вещь — странную деревянную горлянку.
Верхняя и нижняя части деревянной горлянки были совершенно одинаковыми по форме и размеру. Чтобы соответствовать атмосфере праздника фонарей, хозяин проявил изобретательность: поверхность горлянки была ажурной, сверху вырезано плачущее лицо, снизу улыбающееся, а внутрь поместили несколько светлячков.
Когда горлянку опускали в воду, светлячки, боясь воды, естественно поднимались вверх, и тогда загоралось улыбающееся лицо. Но если медленно наклонить горлянку, чтобы нижняя часть всплыла, улыбающееся лицо оказывалось под водой, а плачущее — загоралось. Прямо как смена масок в представлении!
Чэн Яо нахмурился:
— Разве это понравится Ло Хуаньшэну?
Вэй Чжинань пожал плечами:
— Не попробуем, не узнаем.
Чэн Яо огляделся и, решив попытать счастья, стиснул зубы, привязал тонкую веревку к центру горлянки и пустил ее по течению к Ло Хуаньшэну.
Неожиданно мальчик действительно заинтересовался этой игрушкой. После Чжи-нюй-фэна он вообще был рассеян и часто видел один и тот же сон. Не про то, как у него вытащили жемчужину Запирающую Дыхание и он застрял в каменной зале – нет. Во сне он стоял на палубе корабля, вокруг бушевали гроза и ливень. Он был в черной одежде, и, стоя у борта, стрелял из лука. Море бурлило, гремел гром, но во сне он молчал и равнодушно десятью выстрелами отстрелил все головы морскому чудовищу.
Ему также снилось, как он странствует по горам, ненавидя зло, проходит через пустыни, пески, глухие леса и заснеженные хребты. В хуабэнь эти подвиги описывают как легенду, а там это было делом привычным.
Почему же это были кошмары? Потому что Ло Хуаньшэн всегда просыпался в ужасе — неужели это и впрямь был он?
На теле Ло Хуаньшэна было много следов от ран. С двух лет на нем стали появляться таинственные кровавые раны, настолько серьезные, что без своевременной помощи он мог умереть от потери крови. И лишь вчера Ло Хуаньшэн осознал, что эти раны... оказались следами от стрел.
По течению к нему подплыл фонарь-тыква. Ло Хуаньшэн очнулся, опустил взгляд и встретился глазами с вырезанной улыбкой. Он помедлил, затем прижал тыкву ладонью вниз.
Сразу наверх вышло плачущее лицо, а улыбка ушла под воду.
Ему стало интересно, он надавил еще раз.
Лица поменялись местами: мокрая улыбка снова всплыла.
В ряби воды на этот раз отразилось его собственное лицо — хмурое, несчастное, словно горькая тыква. А под водой вторая рожица на горлянке тоже выглядела несчастной.
Праздник фонарей веселый, вокруг шум и свет. Никто не хочет видеть мрачное лицо, поэтому Ло-фужэнь и ушла, оставив его с охраной. Даже мастер, вырезавший улыбающуюся рожицу на горлянке, вложил в нее много стараний. Ее изогнутые губы были так прекрасны и так гармонировали с яркими огнями на берегу.
Ло Хуаньшэн вдруг понял, что чувствует то же самое. И сразу возмутился: почему?
Слова «почему так» сами всплыли в голове. Он вздрогнул, зажмурился и тряхнул головой, пытаясь прогнать странный голос.
Но голос продолжал:
«Почему тень под водой это ты?»
«Почему не он должен уйти вниз, а ты — всплыть?»
«У вас одна общая нить жизни. Ты за десять лет прожил его век, стерпел столько боли. Неужели согласен быть пустой оболочкой?»
О чем это? Ло Хуаньшэн побледнел. Он не понимал смысла этих слов, однако пальцы сами потянулись к тыкве. Рука дрожала. Он легко надавил, и тыква перевернулась.
Теперь улыбку накрыло водой, а плачущее лицо вышло наверх. Плач был ярким, и казалось, что вода — это слезы.
Ло Хуаньшэн испугался, и отдернул руку так резко, что оторвал леску. Ветер подхватил плачущую тыкву и понес ее к Юньмэн-тай на противоположном берегу.
Она плакала и беззвучно смотрела на него. Ло Хуаньшэн весь задрожал, стиснул зубы, голова вдруг опустела. Он без раздумий прыгнул в воду. Охранники из дома Ло пришли в ужас:
— Сяо-гунцзы!
— Сяо-гунцзы!!
А Чэн Яо и Вэй Чжинан, прятавшиеся под мостом с гнусным намерением похитить ребенка, остолбенели.
— Он что, больной? — вырвалось у них почти одновременно.
— Ло Хуаньшэн!! — заорал Чэн Яо.
Если мальчишка утонет из-за этой тыквы, Ло Хуайюэ будет ненавидеть его до конца своих дней. Тогда она тем более не станет ради него убивать Вэй Чжинана, и тогда накроется весь план с третьим принцем.
Он яростно глянул на Вэй Чжинана, мельком подумав, не свалить ли это все на него. Но Вэй Чжинан резко сложил веер и мрачно уставился на него в ответ… мысли у них совпали.
— Дьявол тебя дери, — выругался Чэн Яо, бросил костыль и прыгнул в реку спасать Ло Хуаньшэна.
***
На Юньмэн-тай, у алтаря, Чжун Юнъюань поставил на шэньци Ланькэ еще один камень. Он собирался вытянуть партию по следу Ло Вэньяо в Цюэ-ду, но Ланькэ, сводя сеть воедино, неожиданно зацепил нить судьбы, переплетенную с самим Ло Вэньяо.
Глаза Чжун Юнъюаня сузились, и он оцепенел.
Шэньци под номером четырнадцать в мире — Ши-чжи-шалоу (Песочные часы Времени). Владельцем является Сяояо-цзы, даос. Смертоносный прием неизвестен.
Однако песок из Ши-чжи-шалоу можно вытащить, чтобы использовать не по назначению: время либо резко ускоряют — человек стареет и умирает, либо разворачивают вспять — и он исчезает.
…Вэй Чжинан и Чэн Яо, захлебываясь, доплыли до противоположного берега и уже готовы были отчитать Ло Хуаньшэна.
Но вдруг ночь прорезал визг:
— А-а-а! Горит!
— Гаотан-та горит!!!
http://bllate.org/book/12507/1113862
