— Дянься, прошу, — почтительно расчистили путь фрейлины.
Вэй Цзян подняла руку и откинула вуаль. Ей уже почти сорок. Время благосклонно к магам, но к простым людям беспощадно. Та самая красавица Юньгэ, некогда гремевшая на все шесть провинций, теперь несла на лице всю непогоду лет: иссохшая кожа, свежие морщины, впавшие щеки… она была словно древний призрак, вышедший из склепа.
Дрожь ушла. Она вскинула голову и уставилась вперед, на спрятавшуюся в тумане вершину башни. Простая одежда была изящна, словно цветы у могилы, источая холодную бледность и запах тлена.
— Дянься, прошу, — повторил Жуй-ван.
Вэй Цзян молча ступила к Гаотан-та. Шла она немного странно: одежды текли, шаг был легок, однако чувствовалось, будто ее крепко держат неведомые путы.
Кроме Вэй Цзян, Ши Си заметил и Святого конфуцианцев государства Вэй — Чжун Юнъюаня. Тот не вошел в башню Гаотан, а остался охранять соседний алтарь духов.
Стоило Ши Си увидеть у него в руках доску с камнями, как голову свело болью. Он пробормотал:
— Шэньци Ланькэ… Чжун Юнъюань раскинул свою паутину. Как же мне проскользнуть незаметно?
— Иди к Вэй Цзян, — сказал Цзи Цзюэ. — Снаружи я тебя прикрою.
— Ладно, — кивнул Ши Си.
Чжун Юнъюань восседал высоко на алтаре духов. Под звуки барабанов и флейт он открыл башню Гаотан. В момент открытия ворот гражданские и военные чиновники с серьезными лицами опустились на колени. Первой вошла ди-цзи, за ней шел Жуй-ван; принцы и принцессы, не смея мешкать, торопливо последовали за ними.
Собравшийся народ волновался.
— Ди-цзи!
— Смотрите, ди-цзи!
К императорскому дому в Юньгэ относились не просто с благоговейным страхом — чувств было куда больше, и они были сложнее. Увидев, какой хрупкой и истощенной стала ди-цзи, большинство сердец сжало тревогой.
— Когда же она уже поправится…
— Не думал я дожить до того дня, — вздохнул старик у воды, — чтобы снова увидеть, как ди-цзи входит в Гаотан-та.
— А у нее разве есть какая-то связь с этой башней? — удивился сосед.
— Еще какая. В детстве ди-цзи была неугомонной. В девять лет, на поминовении предков у Гаотан-та, она случайно опрокинула люли-светильник, едва не устроив пожар, который уничтожил бы таблички предков. Прежний император в гневе запер ребенка в Гаотан-та на десять дней и ночей, чтобы она подумала о своем проступке. А потом, в шестнадцать, когда император слег, да еще родная старшая сестра внезапно умерла, она чем-то навлекла на себя ярость прежней императрицы и снова оказалась в Гаотан-та — на этот раз почти на полгода. Кто знает, отчего разгневалась императрица, что так мучила родную дочь…
— Ты правда не знаешь или прикидываешься? — бросил с насмешкой нарядный щеголь, весь пропитанный вином. Он взмахнул рукой: — По мне, пусть ди-цзи лучше болеет и дальше. Девчонка, что в девять вела себя как бес, а в шестнадцать, злодейка, отравила родную старшую сестру… стоит ей взойти на трон, и Юньгэ ждет беда. Вот если Жуй-ван воцарится, это и будет веление судьбы для Вэй.
Людей обдало холодом от его крамолы, и ответить никто не решился. Щеголь явно был из сторонников Жуй-вана, да еще и навеселе, вот язык и развязался:
— К тому, что натворила ди-цзи, осталось разве что дописать: собственноручно убила собственного ребенка. Хотя этот маленький шицзы, даже если бы он выжил, толку-то? Был бы, как и его мать, порочный и бездарный, недостойный великого будущего.
Ши Си: «...»
Если бы у Ши Си были воспоминания с рождения, его возвращение в Юньгэ, вероятно, стало бы сценарием мести и триумфа. Жаль, что его даже статус наследника не волновал, а все эти слухи были для него как шелест ветра.
Дождавшись удобного момента с помощью Цзи Цзюэ, Ши Си обошел Чжун Юнъюаня и скользнул внутрь Гаотан-та.
Черная башня была огромна, и дышала строгой мрачностью. С порога ударил холод из глубин земли. Храм предков императорского рода находился на самом верху, и на каждом ярусе стоял караул.
Ши Си не стал спешить к Вэй Цзян. Войдя в башню, он сначала обратил внимание на каменную стелу в центре первого этажа. Лунный свет тонко лег на плиту и высветил темно-алые знаки — будто предки вырубали каждый штрих, а потом обводили киноварью.
Наверху — четыре жестких, властных и грозных иероглифа:
【忠孝仁义】
Ши Си вскинул бровь. «Верность, сыновняя почтительность, человеколюбие, справедливость?» То, что эти четыре знака выбиты на самом видном месте Гаотан-та, говорило о том, как высоко их чтит императорский дом Вэй. Ниже, мелкой красной вязью, шло толкование:
【忠为立国之本，孝为立家之本。而天下大道，取于仁义。】
Ши Си вполголоса прочитал:
— «Великий Путь под небом берет начало в человеколюбии и справедливости»…
Он знал, что основой конфуцианского учения являются пять постоянств и восемь добродетелей. Значит ли это, что в Вэй к императору тоже предъявлялись эти требования?
Он огляделся, и на его лице проступило странное выражение. Никогда раньше он сюда не поднимался, однако стоило ступить на сырую темную лестницу, грудь сдавило страхом, будто ему не хватало воздуха. Тусклый желтый свет настенного светильника освещал путь впереди. Ши Си не смел использовать магию, лишь затаив дыхание, намеренно замедлял шаги.
Башня имела тридцать три уровня. Миновав всех солдат и добравшись до тридцать второго, он не посмел подниматься выше. Он достал Цяньцзинь, велел ей сжаться и обернуться механическим пауком. Паук по колонне взобрался под потолок, чтобы подслушать, что творится наверху.
Цяньцзинь передавала тихие шаги и дыхание из храма наверху. Ши Си не хотел никого спугнуть и понятия не имел, сколько придется торчать в Гаотан-та. Увидев потаенное окно на повороте лестницы, он, чувствуя гнетущую атмосферу, подошел к нему.
Под Юньмэн-тай, похоже, работала защитная формация, и туман здесь не рассеивался. Туча лежала низко. Глядя из окна вниз, нельзя было увидеть огни Юньгэ, лишь слой за слоем густые серые облака. Полумесяц висел на горизонте, и даже ветер виделся отсюда холодным и одиноким. Шумные звуки барабанов и флейт, доносившиеся снизу, в башне Гаотан превращались в заунывный плач.
Его сердце сжималось, жаждало глотка воздуха, и он перелез через окно, усевшись на краю. Полтуловища висело в воздухе, ноги почти утопали в облаках. Ши Си уперся руками в окно, его черные одежды и волосы развевались на ветру. На этот раз, подняв голову, он лучше разглядел шпиль башни Гаотан.
Это и впрямь была странная башня с узким, игольчатым шпилем, на котором висел черный колокол. Язык из него вынули, и колокол сделался немым. Две белые перьевые кисти под ним покачивались на ветру, и казалось, словно две белые птицы кружат над вершиной.
Ши Си уже много лет был на Цзиньдань и би-гу, так что сна и еды ему, по сути, не требовалось. Чаще всего он спал лишь для успокоения духа. Но на этот раз, просидев долгое время на подоконнике башни Гаотан, он почувствовал легкую дремоту. Лунный свет стелился по мягким густым облакам, слабый свет растекался с горизонта, словно кто-то нежно убаюкивал его.
Здесь навряд ли кто-то появится… Поэтому он прикрыл глаза, склонил голову к стене и провалился в зыбкий, беспокойный сон.
…От Хуан-лао он узнал, что его рождение не имело ничего общего с любовью. Он догадывался об этом, однако правда оказалась еще жестче.
Зимы в Юньгэ тянутся бесконечно, и снегопад часто затягивается даже на второй месяц. В лютом феврале, среди белой пустыни, он увидел Вэй Цзян молодой.
На ней было платье цвета лотоса в туманной воде. У нее была отстраненная, холодноватая грация, а в глазах как будто дымно-дождливая мягкость. Всякий ее взгляд хранил в себе сплошное обаяние. Говорили, что эти глаза сводят с ума. Мало кто знал, что хмурый туман в них это не «дымок чар», а болезнь: в девять лет, когда ее заперли в Гаотан-та, она выплакала глаза до их серьезного воспаления. А чужие люди принимали ее недуг за «томность».
Внутри Гаотан-та никого не было, только тесные чердаки с густыми рядами табличек предков. Каждый раз, когда ей становилось трудно дышать, она поднималась на самый верх и, усевшись на узкую площадку, где едва помещается один человек, водила пальцами по безъязыкому черному колоколу, едва слышно напевая облакам. Черные волосы ниспадали до колен, платье раскидывалось вокруг нее, как лепестки белого лотоса, мелкая крупа снега оседала на плечах… она выглядела как небожительница. Никто бы не подумал, что эта юная девушка, казавшаяся такой безобидной, всего месяц назад отравила собственную сестру.
Когда она схватила Вэй Чунь за шею, в глазах сестры были лишь боль и неверие. Вливая в нее отравленное вино, Вэй Цзян проронила слезу, и это ощущение затуманенных слезами глаз было ей слишком хорошо знакомо. Именно слезы, что она проливала днем и ночью в девять лет перед табличками прежних императоров Вэй, взрастили ее амбиции до нынешнего безумного уровня.
Она непременно станет следующим правителем Вэй. И первым делом, став императрицей, она сожжет Гаотан-та.
Убить Вэй Чунь оказалось просто, сложнее было убить двух ее старших братьев. Оба ее брата были редкими магами, каких Вэй не видело сто лет.
Вэй Цзян грызла ногти от досады, ее взгляд был пустым и безумным. В императорском саду, глядя на старшего брата, она неистово думала: «Если я соблазню его, можно ли будет из-за инцеста лишить его титула кронпринца?»
— Гун-гун… гун-чжу*… — служанка взвизгнула, заметив искаженное лицо принцессы, побледнела и отпрянула.
*Гун-чжу (公主) — императорская принцесса.
Вэй Цзян опустила искусанные до крови пальцы, склонила голову и мягко улыбнулась ей. Болезнь в ее глазах принимали за кокетство, и при улыбке глаза наполнялись влажной дымкой.
Девушка была уже совершенно напугана и не могла вымолвить ни слова.
Но прежде чем ее план был приведен в действие, дело об отравлении Вэй Чунь раскрыли. Императрица, с налитыми кровью глазами, ударила дочь по лицу. Оба брата решили, что она порочна и заслужила казнь. В их взглядах не осталось ни крохи прежней нежности, одна лишь боль. Мать, едва пережившая смерть старшей, билась в рыданиях и в конце концов не решилась казнить, а снова заперла дочь в Гаотан-та.
И все же Вэй Цзян знала, что мать ее убьет. В роду Вэй не водится мягкосердечных людей, а сейчас ее пощадили лишь потому, что императрица еще не оправилась от горя и не вынесет второй потери.
Так Вэй Цзян сидела в этой черной темнице и ждала приговора. Помощи ждать было неоткуда, и спасать себя приходилось самой.
Она ушла с головой в книги из крошечной библиотеки на самой верхотуре. Дар к практикам у нее был посредственный, но ум первоклассный: она без проблем щелкала даже самые темные, сложные тексты. Неизвестно, в качестве погребальных даров какого императора Вэй их оставили, и почему не поместили в гробницу, а оставили в храме предков, но ей это было на руку.
Когда Вэй Цзян тревожилась, она неизменно грызла пальцы. За месяц в Гаотан-та все ее десять пальцев были залиты кровью, а ногти она сдирала до мяса. Она ненавидела себя за отсутствие таланта, ведь будь она сильнее, отравила бы Вэй Чунь, а затем сразу убрала бы братьев и мать. Неужели тогда она дошла бы до нынешней пропасти?
Поразительно, но в книгах нашлась запись об одной запретной технике — «Пожирание линцяо». Оказалось, что дар можно… перенести.
С Ду Шэнцином она столкнулась в третьем месяце того же года. Днем, как обычно, она сидела на вершине башни, всматривалась в снег среди облаков и тихонько напевала. Ночью, как обычно спустившись в библиотеку, она увидела в углу незнакомца, всего в крови. Он был тяжело ранен, пурпурный халат пропитался кровью до темно-алого цвета, ци в нем бурлила и рвалась. Мрачное лицо скрывали темные волосы. Вэй Цзян стояла босая недалеко от него, и сердце колотилось так, будто сейчас вырвется. Перед тем, как запереть ее в Гаотан-та, ей дали цзюэгу-дань*. Но в эту секунду голод полыхнул так, что желудок свело. «Он явно маг», — скользнула у нее мысль. — «Если съесть его, получу ли я его дар?»
*Цзюэгу-дань (绝谷丹) — пилюля «отрезания злаков», подавляет чувство голода на длительный срок.
Каждая мысль в ее голове, будучи озвученной, вызвала бы справедливые обвинения в безумии. Но внешне Вэй Цзян всегда была нормальной, прекрасной, изящной и достойной.
Она улыбнулась, шагнула ближе, и присела на корточки. Серые затуманенные глаза блеснули любопытством и жалостью. Она тихо сказала:
— Вы тяжело ранены. Вам нужна помощь?
Прямо как в тех нелепых фантазиях, что так нравятся мужчинам. Хрупкая, прекрасная, благородная принцесса, к тому же невинная и добрая, всегда готовая прийти на помощь и вытащить их из грязи.
Любой обычный маг Вэй, окажись на его месте, при таком внимании принцессы хотя бы расслабился. Но на ее беду, ей попался Ду Шэнцин. Он посмотрел ровно, почти без эмоций на лице, и с одного взгляда увидел ее душу насквозь. В нем не было ни капли влечения. Позднее он будет спать с ней лишь затем, чтобы перенести бушующую в нем жестокую энергию.
Гаотан-та, пожалуй, самое скрытое место во всем Вэй после императорских усыпальниц. Ду Шэнцин, растрепанный, прислонился к окну, глянул сквозь облачное море вниз и хищно усмехнулся.
Шэньнун-юань никогда не отыщет его здесь.
Вэй Цзян не получала от секса ничего, кроме бесконечной боли, но она, стиснув зубы, покорно сносила все. Теперь она боялась силы Ду Шэнцина и окончательно отказалась от мысли съесть его. Вэй Цзян переключилась на соблазнение.
Когда Ду Шэнцин выздоровел, он собрался уходить, но Вэй Цзян, обнаженная, терпя мучительную боль, протянула руки с кровати и обняла его. Слезы катились без конца, а в затуманенных глазах дрожала жалкая беспомощность.
— Ду-лан, спаси меня, — прошептала она. — Ду-лан, моя матушка и братья хотят меня убить. Пожалей меня, прошу.
Ду Шэнцин убрал ее руки и с насмешливой ухмылкой произнес:
— Гун-чжу, Шэнжэнь-сюэфу никогда не смела вмешиваться в дела дома Вэй.
— А разве в Шэнжэнь-сюэфу найдется тот, кто посмеет переспать с ди-цзи Вэй? — мягко парировала она.
Она вытерла слезы о его спину и, всхлипывая, прошептала:
— Ду-лан, помоги мне убить моих братьев, хорошо?
Ду Шэнцин ответил только коротким холодным смешком.
— Если я стану императицей, — продолжила Вэй Цзян, — я дам тебе все, чего ты пожелаешь.
— То, чего я хочу, — сказал он, — ты не дашь мне даже став императрицей.
— Я знаю, что магам нужны вещи из императорских усыпальниц Вэй, — отчаянно шептала она. — Ду-лан, я отдам тебе ключи от усыпальницы.
— В усыпальницу Вэй я входил много раз, — его голос стал пренебрежительным. — И не нашел там ничего интересного.
Вэй Цзян на миг растерялась, потом вспомнила строки из древнего свитка и, колеблясь, произнесла:
— Возможно, время еще не пришло.
Он все-таки обернулся и взглянул на нее.
— Ты ведь хочешь шэньци, верно?
Вэй Цзян любое ее выражение лица делало трогательным и жалостливым. Со слезами на ресницах она улыбнулась и медленно проговорила:
— В тридцать шестом году Юнъаня Цзюцюэ явился миру потому, что Святые взяли дворец, а внешние враги подняли мятеж. Юньгэ оказался в опасности, предки принесли себя в жертву ради страны, и только тогда божественный артефакт явился.
Ее алый, как у змеи, язычок шептал, отравляя и завораживая:
— И еще… я знаю способ явления другого шэньци.
В девять лет ее заточили в башне Гаотан, и тот случайно опрокинутый люли-светильник освещал потом ее маленькую потайную комнату с книгами. Это положило начало ее глубокой связи с этим императорским храмом предков, которая длилась годы.
— Способ явления этого шэньци куда невероятнее, чем у Цзюцюэ, — продолжила она. — Страшнее и немыслимее. Такого не бывало за тысячи лет Вэй. Никто бы не решился даже подумать об этом.
— Этот шэньци конфуцианцев, — сказала Вэй Цзян, — выходит на свет лишь для того, чтобы низложить императора.
Конфуцианство. Низложение императора.
Ду Шэнцин долго молчал.
Потом наклонился и легко коснулся губами ее щеки. Улыбнулся мягко:
— Гун-чжу, будем сотрудничать.
Когда он ушел, Вэй Цзян вывернуло наизнанку. Она стерла кровь в уголке рта, взгляд налился алым ядом. Через несколько дней ее начало клонить в сон, раздражительность обострилась, внизу живота стало потягивать.
Примерно через полмесяца она поняла, что беременна. Сначала ее обуяли неверие, отвращение, ненависть. Потом ее мысль потекла в нужном направлении… и вот она сидит одна на вершине Гаотан-та, ее лицо меняется, а затем медленно расплывается в тихой, сладкой улыбке. Это ведь ребенок Ду Шэнцина. Ребенок Ду Шэнцина.
В тот миг, когда ножницами перерезают пуповину, дар, наверное, чист и силен как никогда.
Она становилась все тяжелей, но ее походка была все легче. Она спускалась по лестнице все быстрее, края одежды ловили золотистый свет, и казалось, еще чуть-чуть, и она взлетит.
Позже она часами сидела у окна — там, где теперь сидел Ши Си, — и всматривалась в облачное море. Свет протекал меж облаков. Платье ее, цвета лотоса, тихо шуршало, и она напевала едва слышно. Белые тонкие пальцы гладили почти плоский пока живот, волосы лежали красиво, и уголки губ подрагивали. Она выглядела самой нежной матерью на свете.
Ши Си, наконец, понял, откуда берется его страх в Гаотан-та. Это чувство беспомощной боли родилось из тех времен, когда он еще был в утробе. Его мать сидела здесь, напевала, и ждала…
Ждала, когда сможет съесть его.
http://bllate.org/book/12507/1113861
