Гу Вэй исчез.
Даже не оглянулся. Ни разу.
Безжалостный…
Бай Гэ потёр затёкшую ногу, поёрзал — и всё-таки побежал за ним.
Да какая там гордость — перед Гу Вэем он её давно потерял. Стыдливость? Тем более.
Когда он добрался до квартиры, Гу Вэй как раз копался в коридоре: полусидя яростно чистил чемодан. Так дотошно, что даже между колёс залез — ни пылинки не оставил. Только отполировал всё до блеска — потащил чемодан в спальню.
Сбросил с себя одежду, швырнул в стиралку, схватил чистое бельё и направился в ванную.
У него это всегда был ритуал: вернулся домой — сначала отмыться до скрипа. Иначе прямо не по себе.
Бай Гэ тем временем раскидал по кухне пакеты с продуктами: что в холодильник — в холодильник, что на полки — на полки. А потом — как преданный пёс — увязался за Гу Вэем. Из гостиной в спальню, со спальни на балкон, с балкона — к ванной.
Гу Вэй мылся. А Бай Гэ стоял у двери, облокотившись на косяк, скрестив руки на груди — и не сводил с него глаз.
Раньше это жутко раздражало Гу Вэя. Закрывался — у Бай Гэ ключ. Нет ключа — вышибет дверь. В конце концов Гу Вэй махнул рукой: ну и пусть стоит. Воздух-то не портит.
А Бай Гэ и правда обожал смотреть, как тот моется. Тело у Гу Вэя — загляденье. А уж под струями воды — ещё лучше.
Гу Вэй сосредоточился на мытье, будто старался полностью отгородиться от Бай Гэ и всего, что с ним связано.
А тот всё стоял, тараторил себе под нос — за двоих. И не отрывал от него взгляда: от макушки до пят, открыто, нагло.
— Ты ужинал? — лениво спросил он.
Гу Вэй был высокий, строен — будто сошёл с обложки. Ноги — длиннющие, как будто сама Нюйва лепила его, да ещё и с особым усердием.
— Когда вернулся-то? — не унимался Бай Гэ.
Каждая мышца на теле Гу Вэя — как резьба. Ни грамма лишнего. Всё под заказ.
— Вчера тебе звонил. — В голосе Бай Гэ проскользнула усмешка. — По звуку — ну ни разу не похоже, что ты в Германии.
Горячая вода текла сверху, тело окутывал пар — и Гу Вэй, словно растворялся в белёсой дымке. Бай Гэ смотрел на него, как пьяный — с тем же блеском в глазах.
— Долго уезжал? И когда уже в больницу возвращаешься? — продолжал он свой допрос.
Вода стекала по его шее, плечам, изгибалась, переливалась — словно текла через горы и реки.
— Я в отпуске, — пробормотал Бай Гэ, всё ещё не сводя с него глаз. — Думаю, отдохнуть немного… Может, махнём куда-нибудь вместе?
Гу Вэй обернулся — и перед Бай Гэ снова распахнулся целый пейзаж. Отвести взгляд было невозможно.
— У тебя есть время? — не отставал Бай Гэ. — Поехали со мной. Или хоть место подскажи, куда одному податься… Новый год в одиночку — тоска смертная. А я ведь эту вашу великую страну толком так и не увидел.
Гу Вэй поднял руки, начал намыливать волосы. Лопатки на спине сходились и расходились, под кожей проступали соблазнительные линии.
— Кстати, — вспомнил вдруг Бай Гэ, изобразив самую наглую мину. — А подарок мне привёз? Ну, что-нибудь немецкое: часы, кожаную фигню какую-нибудь… Или хотя бы колбасу! Под закусь.
Ответа не дождался. Гу Вэй как мылся, так и мылся, будто не услышал.
Бай Гэ скривил губы, цокнул языком:
— Ясно. Надеялся, мечтал тут… Зря, значит.
Старт у них, конечно, был тот ещё — черт ногу сломит: один сплошной ураган. Но за восемь лет всё как-то утряслось.
Один лез, как банный лист, второй делал вид, что вообще не в теме.
Обычно Бай Гэ задавал с десяток вопросов — и хорошо, если Гу Вэй удостаивал одним ответом. Да и то — по настроению.
На этот раз Гу Вэй провёл рукой по мокрым волосам, лениво кивнул в сторону ванной, губы сжались в тонкую линию.
И вдруг заговорил:
— Ты же вроде с выпивкой завязал?
Бай Гэ пару секунд уставился на него, потом неожиданно расхохотался:
— Завязал-завязал, сто лет уж как. Я просто языком трепал! Получается, из всей тирады ты только это услышал? Не парься, на ковры больше блевать не буду.
Но, произнеся это, Бай Гэ всё-таки вспомнил: в последний раз его стошнило не от алкоголя. Тогда врач сказал — симптомы. И что дальше будет только хуже.
Раньше он пил часто. И красиво.
Каждому — своё: кто-то срывается на сладкое, кто-то — на ставки. У Бай Гэ было две слабости: вино и Гу Вэй.
Выпьет — и лезет к нему, липнет, изводит до белого каления.
Однажды так напился, что, вернувшись домой, вывернул весь желудок прямо в прихожей — на ковёр.
Гу Вэй смотрел на это как палач: будто сейчас пойдёт за топором.
Сдёрнул с Бай Гэ штаны и как следует отхлестал по заднице. С душой. Так, что потом пару дней сидеть было больно.
Бай Гэ пытался вырываться, но без толку: Гу Вэй держал мёртвой хваткой и оттаскал его как следует.
Обычно Бай Гэ себя в обиду не давал. Гу Вэй, конечно, с детства тренировался: каратэ, тхэквондо, всё при нём. Но и сам Бай Гэ не из слабаков — с уличных драк вышел, без понтов.
Если уж дрались — ничья: Гу Вэй бил по правилам, Бай Гэ — как попало. Но тогда он был пьян. Мягкий, как варёная тряпка. Бился-бился — а толку ноль.
Потом несколько дней он не мог сидеть — ел стоя, как на учениях.
Эта злость, унижение, бессилие — всё это застряло в Бай Гэ глубоко и надолго, глухо, как кость в горле. Он долго её носил, не сглатывая. И однажды, напившись в хлам, выждал, пока Гу Вэй уснёт — и связал его.
У Гу Вэя с детства были проблемы с дофамином — химическая зависимость, наложенная на жёсткую брезгливость и почти патологическую тягу к чистоте. Первый секс у него случился именно с Бай Гэ — и только Бай Гэ он потом мог допустить к себе.
Для всех остальных Гу Вэй был ребёнком с рекламного буклета: идеальная семья, безупречная внешность, в школе — образец, во взрослой жизни — эталон. Высокий, холодный, будто сошедший с небес — лунный свет в чужом небе, жемчужина на пьедестале, которую трогать нельзя. О нём можно было говорить любыми красивыми словами — и ни одно не показалось бы лишним. Разве что «холодный» — да. Но и это ему прощали.
Только Бай Гэ сумел содрать этот лунный налёт, заглянуть под сверкающую оболочку и увидеть, что прячется под ней на самом деле.
Только он знал, как в глазах Гу Вэя загорается пламя, когда того накрывает срыв. Только он знал, насколько отвратительным становился этот огонь, как он ползал по коже, по венам, по шее, как криво и страшно он ломал черты лица.
Только он знал, до какой степени Гу Вэй был поломан — головой, телом, с душой.
Восемь жестоких, бешеных лет — и всё это время Бай Гэ кропотливо впрыскивал в него яд, который сам же и создал. Яд, на котором, будто выжженное клеймо, стояло его имя.
Он медленно, но намеренно ломал Гу Вэя под себя — пока тот не остался один. Пока рядом не остался только он. Только с ним Гу Вэй позволял себе быть настоящим.
Бай Гэ не мог иначе. Он любил его. Хотел его целиком, без делёжки, без права выбора.
Только он умел заглушить ту боль, что изнутри грызла Гу Вэя, как ржавчина — железо.
Между ними было всё и сразу: ненависть, привязанность, одержимость, слипшаяся в один тугой ком. Это была тюрьма без дверей, цепь, которую не разорвать — потому что никто не хотел её рвать. Они оба держались за неё изо всех сил.
И Бай Гэ до сих пор видел перед глазами, как Гу Вэй тогда бился в верёвках — жилы вздуты, мышцы напряжены до предела, дыхание рваное, в глазах — ярость и страх, намотанные в один клубок.
Он помнил, как Гу Вэй, захлёбываясь от злости, сквозь стиснутые зубы выдохнул:
— Бай Гэ… Ты только это и умеешь?
Глаза у него были красные — не от мыла, не от пара, а от той ярости, с которой смотрят на убийцу.
— Что, потянуло на изысканности? — лениво бросил Бай Гэ, развалившись на диване у изножья кровати. Он курил, закинув ногу на ногу, и не сводил с Гу Вэя цепкого взгляда.
— Трюки не важны. Главное, чтоб работало.
После той ночи, когда Гу Вэя наконец развязали, он первым делом разнёс в клочья весь винный шкаф Бай Гэ.
Не пожалел ни одной бутылки — даже тех, за которыми Бай Гэ гонялся по свету, собирая поштучно, как реликвии.
Осколки хрустали под ногами, красное вино стекало с полок, смешиваясь с белым, лужи расползались по полу, будто кто-то тут перерезал артерии. Пейзаж был такой, что хоть полицию вызывай.
Квартира на несколько дней пропиталась едким запахом алкоголя. Бай Гэ стоял посреди этого хаоса, вдыхал воздух, скрипел зубами, страдал — чуть ли не волосы рвал на себе от жалости.
Но потом всё же выдохнул, собрался, вымыл каждый угол, выгнал эту вонь и — впервые по-настоящему — решил завязать с выпивкой.
Прошло много лет.
И вот теперь, стоило только упомянуть алкоголь, как у обоих в голове всплыла та самая сцена — синхронно, будто кто-то нажал на кнопку воспроизведения.
Гу Вэй мельком взглянул на Бай Гэ, ничего не сказал, отвернулся и продолжил мыться.
— Эй, Гу Вэй, — позвал Бай Гэ, приподняв подбородок и с ленивой улыбкой спросил: — Ты ведь тоже сейчас вспоминаешь, как швырял мои бутылки?
Он не ждал ответа.
Гу Вэй вытирал волосы полотенцем, посмотрел на дверь ванной и вдруг, как ни в чём не бывало, сказал:
— Не ел ещё.
Фраза прозвучала будто бы не в тему, но Бай Гэ знал — это ответ. На тот самый старый вопрос про ужин.
— Тогда я сейчас сварю нам лапши, — спокойно отозвался он. — Как раз овощей купил.
Он постучал согнутым пальцем по дверной раме — лёгкий звук, как будто подал сигнал — и ушёл на кухню.
⸻
Когда Гу Вэй вышел из спальни, в руке у него был термометр. Бай Гэ в это время как раз расставлял палочки, пододвигал две миски с лапшой, дымящейся в глубокой посуде.
— Ты заболел? — спросил Гу Вэй, взглянув на экран. Цифры светились ровно и чётко: 38,2.
— Нет, всё нормально, — отмахнулся Бай Гэ, как будто это ерунда.
Температуру он мерил тем утром, когда его стошнило. Проглотил какое-то лекарство, отлежался — к вечеру отпустило.
Он отодвинул стул, опустился на сиденье, закинул голову и, взглянув на Гу Вэя, улыбнулся:
— Со мной всё отлично. Сам знаешь: зараза живучая.
Когда он улыбался по-настоящему — без намёков, без подковырки, просто так — всё лицо у него словно вспыхивало. Лисьи глаза чуть поднимались к вискам, и в этой улыбке было что-то неуловимо чуждое, почти нечеловеческое. Как будто в нём пряталась какая-то иная, нездешняя сила.
И лишь его простота, живой озорной блеск в глазах и постоянная, колючая настороженность, готовая в любой момент перейти в атаку, — только всё это вместе держало его на земле, не давая окончательно оторваться от реальности.
Когда Бай Гэ смотрел вот так, прямо в упор, с этой искренней, странной, неуверенно-притягательной улыбкой — отвести взгляд было почти невозможно.
Гу Вэй смотрел на него несколько секунд — взгляд тяжёлый, но без прежней стальной отстранённости. Потом вдруг опустил глаза. Мокрые пряди упали на лоб, смягчив его холодное лицо, придавая ему почти человеческую уязвимость. Он отвернулся и тихо, неразборчиво, без злобы, но с усталостью в голосе, пробормотал:
— Сам ведь знаешь, что ты зараза. Долго ещё всех будешь мучить?
Бай Гэ коротко усмехнулся, взялся за палочки и начал есть. Горечь, что подступила к самому носу, пошла следом — проглоченная вместе с лапшой.
— На этих словах и держусь, — буркнул он.
После этого оба замолчали. Доели молча, не бросив друг другу ни взгляда, ни фразы.
Когда Бай Гэ закончил, он сложил посуду в раковину, лениво махнул рукой на немытую кучу, проглотил лекарство, принял душ и повалился в постель.
А Гу Вэй начал уборку.
Перемыл тарелки, протёр плиту, аккуратно разложил выстиранную одежду из сушилки по полкам. Всё как обычно.
Но когда он уже собирался вытереть саму сушилку, взгляд зацепился за перила на балконе — и что-то внутри него дёрнулось, будто защёлкнулся невидимый замок.
Он тут же развернулся и, не говоря ни слова, быстрым шагом вернулся в спальню.
Встал у самой кровати.
— Ты на балконе курил? — резко спросил он.
— Кто курил? — лениво отозвался Бай Гэ, не открывая глаз.
Не собирался признаваться. Курил он ещё вчера вечером — и тщательно всё убрал. Ни запаха, ни следов. Не оставил ничего.
Но Гу Вэй не отступал. Подошёл ближе, встал коленом на край кровати, схватил его за подбородок, сжал крепко, заставляя приоткрыть рот — и сам наклонился, вдыхая его дыхание.
— Ты что, нюхаешь? Я ж зубы чистил, — пробормотал Бай Гэ глуховато, голос дрожал немного, то ли от давления, то ли от усталости. — Ты что, нюхач какой-то? Как вообще учуял?
Гу Вэй отпустил его и отстранился.
— Я не нюхал, — спокойно ответил. — На перилах пепел остался.
— Чёрт… — выдохнул Бай Гэ, глядя в потолок, обессиленный и почти восхищённый.
— Ты вообще кто, а? Что за биологический вид?
Он потёр щёку — ту самую, которую только что сильно сжал Гу Вэй, — хотел было что-то сказать, какое-нибудь слово наперекор, но, подняв глаза, застыл. Взгляд Гу Вэя уже горел тем самым огнём, тем, который Бай Гэ знал слишком хорошо. Он сразу понял: это снова пришло. Та волна, которую тот не мог контролировать. Гу Вэй снова сорвался. Он снова хотел его.
Но Бай Гэ не мог. Не сегодня.
Он молча натянул на себя одеяло, отвернулся к стене, уткнулся лицом в подушку и глухо пробурчал:
— Устал. Сегодня просто спать.
Сказав это, он затаился, прислушиваясь к каждому шороху. Слышал, как Гу Вэй тяжело выдохнул, сделал шаг прочь — потом вернулся. Звякнула крышка, зашуршала пластмасса: таблетки. Потом — вода. Бай Гэ даже не оборачивался, но знал — он пил лекарство. То самое, которое гасило в нём тягу.
Гу Вэй стоял у изголовья, долго смотрел на его спину — на спутанный вихор, выбившийся из-под одеяла. Потом, не сказав ни слова, ушёл.
На кухне он вытер перила, потом — сушилку, поверхности, снова зашёл в ванную, сполоснулся. Всё по привычке. Как ритуал. И только после этого вернулся в спальню.
Он лёг на самый край кровати, отвернувшись спиной. И в самом буквальном смысле они оказались рядом, но спали в разных мирах. Разных снах.
Бай Гэ долго не мог уснуть. Он весь обратился в слух, ловил каждое движение за спиной. Слышал, как дыхание у Гу Вэя постепенно становилось ровнее, спокойнее, сонное.
Тогда он медленно перевернулся. Подполз ближе, осторожно, почти неслышно обнял его за талию. Прижался. Лбом — к горячей спине, ладонью — к груди, всем телом — к телу.
Он вдохнул. Глубоко, как последний раз. Тело Гу Вэя всегда было тёплым, будто внутри него жило отдельное солнце. А кожа пахла чистотой, водой и тем особым запахом, который Бай Гэ знал лучше, чем своё имя.
У него всё внутри горело.
Руки дрожали. Губы дрожали. Он прижимался крепче, будто хотел впитать это тепло в память, в кости, в самое себя. Чтобы если всё закончится — осталось хоть это.
Глаза налились слезами. Он зажмурился, как мог. Но слёзы всё равно катились.
Он уткнулся в его спину, вытерся о неё, стиснул зубы. Хрипло выдохнул.
Вот же дерьмо, — выругался он про себя. Чего размяк-то.
А потом подумал: Да пусть, поплачу хоть сейчас.
Поплакать за себя. За то, что теряет его. За то, что таких ночей больше не будет. Не будет возможности просто лечь рядом, просто обнять — вот так, без слов.
Он и правда не мог отпустить Гу Вэя.
http://bllate.org/book/12461/1109092
