Только когда Бай Гэ вошёл в квартиру, он вспомнил, что забыл лекарства и результаты обследования в машине. Спускаться за ними ему было лень, он вздохнул, тяжело опёрся на дверцу шкафа и, медленно, машинально, переобулся в домашние тапки.
В квартире стояла тишина. Тепло от батарей обволакивало стены, но Бай Гэ всё равно чувствовал, как холод пробирает его до костей.
Доктор на прощание ещё сказал ему: по возможности — не жить одному.
Но Бай Гэ и не жил один. Они с Гу Вэем жили вместе уже много лет.
Наверное, когда человек понимает, что ему осталось мало, он начинает цепляться за каждую деталь вокруг. Бай Гэ медленно обошёл весь дом, взглядом останавливаясь на каждом знакомом предмете.
Это был их дом. Его и Гу Вэя.
Всё вокруг напоминало об этом: у двери стояли их парные тапки, в ящике валялись общие мелочи — ключи, зажигалки, какие-то мелкие сувениры. В ванной — два одинаковых тюбика зубной пасты, два набора зубных щёток, две одинаковые махровые полотенца, два бритвенных станка. В шкафу — одежда, поделённая на две ровные половины.
У Гу Вэя был тяжёлый, почти маниакальный случай чистоплотности. В этом доме всё всегда должно было сверкать. Волосинка на ковре считалась ЧП. Следы воды на раковине — трагедией. Посуда должна быть перемыта сразу после еды, чайные приборы на столе — вымыты, высушены и перевёрнуты чашечками вниз. Постельное бельё менялось каждый день. Для этого у них дома стояли три стиральные машины и две сушилки. И курить дома, конечно же, было строжайше запрещено.
Бай Гэ по натуре был раздолбаем. До Гу Вэя его жизнь выглядела совсем иначе: одежда копилась неделями, посуда — сутками, обувь разбрасывалась где попало. Но потом он привык. Ради Гу Вэя — привык.
И всё равно, при всей своей маниакальной чистоплотности, Гу Вэй в одном моменте напрочь забывал о правилах: в постели. Там не было ни порядка, ни запретов.
Простыни после ночи с ним становились таким месивом, что стыдно было смотреть. Однажды даже треснуло зеркало в ванной. Кровь на белоснежной поверхности умывальника — и сами уже не помнили, кто кого кусал или царапал.
Бай Гэ не раз думал: однажды, он умрёт прямо под Гу Вэем.
Он оглядывал родные стены, мебель, скользил взглядом по вещам — и в каждом углу, на каждом сантиметре пространства вспыхивали воспоминания. Резкие, как вспышки фотоаппарата. Залитые каким-то болезненно-сладким фильтром, как в замедленных сценах дешёвого кино.
Люди любили говорить, что Бай Гэ — бешеная собака. Но только он сам знал, что Гу Вэй ещё безумнее.
Гу Вэя дома не было, Бай Гэ устал, и ему уже было всё равно на порядок. Он просто зашёл в ванную, быстро принял душ, оставил воду на полу и потёки на раковине, а грязную одежду даже не удосужился закинуть в стиральную машину — кинул как попало и завалился в кровать, с головой укрывшись одеялом.
Но Бай Гэ никогда не умел спать днём. Сейчас было всего три часа пополудни, и, как он ни ворочался, сон не шёл. Наконец он вытащил телефон, нашёл в списке сообщений контакт Гу Вэя и написал ему короткое сообщение, спрашивая, когда тот вернётся.
В их переписке было пусто. Почти все сообщения шли от Бай Гэ: зелёные рамки, одна за другой.
Ответов от Гу Вэя было мало — ничтожно мало.
Бай Гэ подождал пару минут, но ответа так и не получил. Тогда он набрал Гу Вэя сам.
Он хотел сказать ему, что скоро умрёт.
Но пока в трубке тянулись гудки, в сердце у Бай Гэ словно с треском разлетелась какая-то последняя перегородка, и всё внутри смешалось в одно мутное месиво: обида, злость, тоска, безысходность.
Когда телефон почти уже собирался сбросить вызов, на том конце наконец ответили.
Гу Вэй, судя по тяжёлому дыханию, шёл куда-то пешком, спешил. В трубке шумел ветер, слышались отрывистые шаги, а ещё кто-то рядом говорил с ним.
— Алло… — донеслось с той стороны. Шум на фоне стал тише, видимо, Гу Вэй отошёл в сторону и на ходу принял вызов, даже не глядя, кто звонит.
Бай Гэ без раздумий выпалил:
— Ты ведь в Германии на конференции… а вокруг только китайская речь. Как так?
Гу Вэй не ответил на вопрос. Вместо этого спокойно спросил:
— Ты по делу?
— Я… — Бай Гэ потянул слово, потерянно, будто его самого заглушил тот гул голосов и ветра, доносившийся из трубки. Он замолчал, сглотнул, а пальцы сами собой начали тереть край телефона.
Он не знал, как Гу Вэй отреагирует на новость. Скажет: “Так тебе и надо”? Посмотрит холодно, как всегда, и отвернётся, не бросив ни слова? Или, чего доброго, ещё и рассмеётся в лицо?
Наверное, не стоит сейчас ему говорить. Бай Гэ вдруг понял: он не готов услышать, как Гу Вэй будет смеяться.
Гу Вэй, видимо, тоже почувствовал паузу. Его голос, отдалённый, безразличный, прозвучал снова:
— Если ничего — я кладу трубку.
Бай Гэ поспешно сказал:
— Есть дело.
— Какое?
— Ты когда вернёшься?
— Завтра вечером, — коротко ответил Гу Вэй, и, не дожидаясь продолжения, сразу отключил связь.
Бай Гэ уставился на потемневший экран, нахмурился и пробормотал:
— Быстрые у тебя пальцы…
Он подошёл к окну на балконе, открыл створку и выкурил подряд две сигареты.
С четвёртого этажа было отлично видно, что происходит во дворе.
До Нового года оставалось всего ничего. Дети внизу лепили снеговиков, играли, взрывали петарды на асфальте; воздух был пропитан запахом пороха, тёплый, густой.
Вдоль дорожек уже повесили красные фонари, яркие, как кровь, весёлые, как праздники, которых все так ждали.
Бай Гэ смотрел на это и думал: увидит ли он следующий Новый год?
Но чем дальше он думал об этом, тем яснее понимал: да какая, в сущности, разница.
Новый год никогда не имел к нему отношения. Каждый раз он встречал его в одиночестве.
Сколько бы ни висело снаружи красных фонарей, сколько бы ни гремело салютов — всё это веселье словно огибало его стороной, ни капли не проникая внутрь.
Сзади Бай Гэ припекало жаром от батарей, а спереди лицо обжигал ледяной воздух с открытого окна. Эта странная, неприятная атака с двух сторон довела его до озноба — по рукам пошли мурашки.
Он сделал длинную затяжку, сигарета догорела почти до фильтра. Пепел осыпался прямо на подоконник. Бай Гэ поспешно стряхнул его рукой — если Гу Вэй увидит, в своём духе опять устроит разнос.
Погасив бычок, он швырнул его в мусорное ведро, аккуратно завязал пакет и поставил у двери — потом, когда будет выходить, вынесет.
Чтобы избавиться от запаха дыма, Бай Гэ распахнул окно настежь, ещё и помогая руками выметать из комнаты тяжёлый, горький воздух.
На кровати завибрировал телефон.
Бай Гэ резко обернулся, схватил трубку — но это был не Гу Вэй.
Сообщения пришли от Сюэр: несколько голосовых по минуте каждое.
Бай Гэ послушал их одно за другим. Сюэр продолжала твердить: нельзя пить, нельзя курить, нельзя ночами не спать, ни в коем случае не оставаться одному, если что — сразу звонить. И обязательно, обязательно обсудить дальнейшее лечение с Гу Вэем.
Выслушав её бесконечные наставления, Бай Гэ спустился вниз, забрал из машины забытые лекарства и бумаги, вернулся, выпил назначенные таблетки и, особо не глядя, засунул всё — и упаковки, и результаты обследования — в свой ящик у кровати.
⸻
На следующий день, едва проснувшись, Бай Гэ позвонил Лао Лину — своему партнёру по бизнесу — и коротко сообщил, что в офис не приедет, собирается взять небольшой отпуск.
— Ты заболел, что ли? — сразу напрягся Лао Лин. Уж кто-кто, а Бай Гэ был известен своей работоспособностью: за пять-шесть лет ни разу не взял выходной.
Бай Гэ провёл ладонью по волосам, выдавил из себя лёгкую улыбку и в ответ беззаботно сказал:
— Просто дел накопилось, устал маленько.
— Так тебе давно пора отдохнуть! — вздохнул с облегчением Лао Лин, услышав, что с ним всё в порядке. — Официально уходи в отпуск, съезди куда-нибудь потеплее, развейся.
— Ладно, — согласился Бай Гэ. — Заодно Новый год отмечу где-нибудь в тепле. Ты пока за конторой пригляди.
— Да не переживай, справлюсь, — пообещал Лао Лин. — Ты главное — хорошо отдохни.
Бай Гэ отключил телефон, улыбка на его лице медленно застыла.
Лицо напряглось, и только спустя долгое время он смог расслабить сведённые мышцы.
Гу Вэй обычно держал слово: если сказал, что вернётся вечером, значит — вернётся.
Бай Гэ сварил себе миску каши, съел два варёных яйца, потом вылизал дом до блеска: вынес мусор, натёр зеркала до состояния «лучше, чем в магазине».
С утра на улице висело тяжёлое, серое небо, а после обеда пошёл снег.
К вечеру Бай Гэ хотел было приготовить нормальный ужин, но, заглянув в холодильник, понял — там шаром покати. Заодно решил выйти проветриться и заодно закупиться на рынке.
На улице уже стемнело, снег валил густо, людей почти не было. Едва его тряхнул порыв ветра, Бай Гэ сразу пожалел, что вообще высунулся на улицу: замёрз так, что втянул лицо в ворот пуховика и бормотал себе под нос, что надо было заказать доставку через телефон, а не устраивать себе прогулку через ледяной ад.
Он кое-как наскреб продуктов, закинул пакеты через руку и, полузамёрзший, потащился домой.
Подойдя к воротам жилого комплекса, он вдруг увидел, как из такси выходит Гу Вэй.
Расстояние между ними было приличное, но Бай Гэ узнал его сразу. Тем более что рост у Гу Вэя под метр девяносто: где бы он ни стоял, всегда будет самым заметным.
Он был весь в чёрном — длинное пальто подчёркивало фигуру, высокую и чёткую, словно вырезанную чёрным контуром на белоснежном фоне. Казалось, весь этот заснеженный мир существует только ради него одного.
Бай Гэ всегда был человеком простым: он любил красивое, и Гу Вэй для него был именно этим — самым красивым, самым острым, самым единственным.
Брать — так самое лучшее.
И в этом он был до конца честен перед собой.
Снежинки ложились на плечи и волосы Гу Вэя, превращая его в живую зиму.
Бай Гэ всегда думал: весь Гу Вэй — как олицетворение зимы, настолько холодный, что если прислушаться, можно было бы услышать в его тёмных глазах, как там тихо падает снег.
Человек-зима.
Когда Бай Гэ был совсем пацаном, лет семнадцать-восемнадцать, когда только начинал смотреть на Гу Вэя с тем самым особенным взглядом, он однажды спросил его:
— Гу Вэй, ты чего такой холодный? Ночью что ли живёшь на Луне, в Хрустальном дворце?
Гу Вэй тогда ничего не ответил. Только посмотрел на него долго, тяжело, будто смотрел на какого-то совсем глупого ребёнка.
Вспомнив ту сцену, Бай Гэ вдруг невольно рассмеялся вслух — звонко, высоко.
И, улыбаясь, громко крикнул вперёд:
— Гу Вэй! Ты вернулся!
Гу Вэй обернулся на знакомый голос. Край его чёрного пальто закружился в воздухе вместе со снегом.
Он посмотрел на Бай Гэ но ничего не ответил.
Бай Гэ тащил в руках пакеты с едой и, не оглядываясь, рванул вперёд. До подъезда было ещё метров сорок. Гу Вэй волок за собой чемодан и, снова отвернулся, пошёл дальше.
Он всегда был таким — держался на расстоянии, словно каждый их лишний контакт ему в тягость. И никогда, ни разу, не подождал Бай Гэ.
Фонари вытягивали его тень в длинную полоску по асфальту, но как ни тянись — не достать до нее. Гу Вэй всегда был где-то там, далеко.
Дом был совсем рядом: пройти сквозь ворота комплекса и свернуть направо. Пара шагов — и Гу Вэй исчез бы из поля зрения.
Небо нависало низко, почти давило, казалось, протяни руку — и пробьёшь в нём дыру. Северный ветер гнал колючий снег за шиворот. Бай Гэ оступился на чём-то, резко пошатнулся и еле устоял на ногах.
Раньше бы он и внимания не обратил — за эти годы научился не замечать мелочи. Иначе бы не выжил. Обычно он просто бормотал себе что-то под нос, догонял Гу Вэя, тыкал его пальцем в бок и язвил: мол, куда так летишь, совсем уже, что ли.
Но, видно, у людей на пороге смерти мысли становятся острее.
Бай Гэ смотрел на спину Гу Вэя — и в эту секунду всей душой хотел, чтобы тот обернулся. Хоть мельком.
В голове крутилась мысль:
Гу Вэй, я скоро умру. Умру — и больше никогда тебя не увижу.
http://bllate.org/book/12461/1109091
