Машина доехала до входа в переулок Дунлай и остановилась под красным фонарём. Сюй Хан вышел, достал несколько серебряных монет и сказал водителю: — Внутри лавка тесная, вы пока перекусите в пельменной напротив и подождёте меня.
Водитель Лао Лю с улыбкой принял монеты: — Не стоит беспокоиться, я покурю в машине, немного вздремну. Не торопитесь, я подожду.
Сюй Хан развернулся и зашагал вглубь переулка, быстро растворившись в беспросветной тьме.
Лао Лю потряс монетами в ладони, сунул их в карман, достал табакерку, закурил и сделал долгую затяжку.
Чёрт, как же холодно.
****
«У красных ворот вино и мясо гниют,
На улицах кости замёрзших лежат.
Резные балки, расписные стены —
Не факт, что обитель покоя и сна.»
Перед зеркалом в форме лотоса пара рук с алыми ногтями открыла чёрный лакированный ларец с золотой инкрустацией и вставками из окрашенной слоновой кости. Пальцы скользнули по иероглифам «Фу Шоу Жу И» («Счастье, долголетие и исполнение желаний») на крышке, открыли первый ярус, достали алый лак для ногтей и начали наносить его на кончики пальцев.
Тонкой кисточкой, мазок за мазком, она выводила изысканный узор, затем брызнула духами за уши. Жуань Сяоди повернулась к зеркалу, и её ослепительная улыбка выражала полное удовлетворение.
Сегодня был хороший день, и она заслуживала того, чтобы нарядиться празднично. Она достала из шкафа новую куртку-пао с перекрещивающимся воротником персикового цвета и тщательно застегнула каждую пуговицу.
Наконец, она достала из тряпичного свёртка струны для пипы, заменила их на инструменте, стоящем на подставке, взяла пипу в руки и грациозно направилась в одну из комнат.
Когда она открыла дверь, на неё пахнуло густым дымом. Жуань Сяоди невольно закашлялась, но ничем не выдала своих чувств и с улыбкой вошла внутрь.
На лежанке луохань лежал Ван Жунхо, только что закончивший курить опиум. Его голова бессильно свисала, сознание было в тумане — он и сам не знал, какой сейчас день. Он с усилием прищурился, увидел прекрасный силуэт и глупо ухмыльнулся, целуя её руки: — Драгоценная… что сегодня споёшь для своего господина?
Жуань Сяоди наполнила табаком опустевшую трубку у изголовья Вана, поднесла её к его губам, затем взяла пипу и села на табурет напротив. Её пальцы нежно заиграли на струнах: — Господин губернатор сейчас услышит.
Одна мелодия на пипе — и столько чувств!
Когда красавица запела, слушателей пронимало до костей:
«Бедная я, задыхаюсь, сердце трепещет,
Кашляю, слёзы ручьём,
Кровь и слёзы пятнают мои одежды…»
Это был отрывок из юэской оперы «Разбитое сердце».
Ван Жунхо слишком сильно затянулся, и перед глазами у него поплыло — всё стало белым и неясным. Он лишь видел, как руки Жуань Сяоди порхают, как бабочки, перебирая струны.
«Разлучённый с родным домом,
Одинокий в чужом краю,
Далёкий путь в тысячи ли,
Не видать больше седых родителей…»
И вдруг звуки пипы резко переменились, словно ворвались железные копыта и зазвенели мечи. И слова стали жестче:
«Ты гнал меня, как тень, на путь в мир мёртвых,
Так лучше уж тебе самому предстать перед Яньло!»
Последний аккорд — чжэн! — и музыка оборвалась.
Ван Жунхо, только что наслаждавшийся приятными ощущениями, вздрогнул от этого звука и на мгновение протрезвел. Он открыл глаза и увидел Жуань Сяоди в той же позе, с той же улыбкой, очаровательно смотрящую на него.
Он тяжело выдохнул, отложил трубку и хотел приласкать её, но сколько ни пытался приподняться, его тучное тело не слушалось. Он усмехнулся: — Драго… драгоценная… помоги встать… перекурил… руки онемели…
Жуань Сяоди аккуратно поставила пипу, подошла к Ван Жунхо и посмотрела на него свысока: — Господин губернатор, вам не кажется, что руки и ноги онемели, стали ледяными, в груди будто камень, дышать тяжело, и даже говорить трудно?
Слова Жуань Сяоди звучали для Вана как зловещее заклинание — чем больше она говорила, тем больше он ощущал эти симптомы. Его тело задрожало, и он всё меньше мог его контролировать:
— Я… что со мной…?
— Тссс, господин губернатор, не бойтесь и не двигайтесь, — Жуань Сяоди улыбалась, как лиса из «Ляо Чжая». — Думаю, для того, что скоро произойдёт, вам будет удобнее лежать. Всё будет быстро.
Только сейчас Ван Жунхо наконец осознал опасность. Он изо всех сил пытался перевернуться и встать, но чем больше старался, тем меньше мог пошевелиться. Он попытался закричать, но обнаружил, что голос не слушается.
— А-а… э-эй… лю… люди… — его голос был слабее комариного писка.
Он потянулся к пистолету под подушкой, но Жуань Сяоди была проворнее — она выхватила оружие и приставила к виску Вана.
Ужас охватил его! Он никогда ещё не был так близок к смерти!
Жуань Сяоди, словно кошка, играющая с мышью, постучала пистолетом по его щеке, явно насмехаясь: — Господину губернатору нехорошо?
Ван Жунхо мог только кивнуть. Он был в ярости, но сейчас был беспомощен, как рыба на разделочной доске. Он мысленно решил: потерплю немного, лишь бы выжить, а потом изорву эту стерву в клочья!
— Господин губернатор болен, и болезнь серьёзна, — Жуань Сяоди опустила пистолет и отошла в сторону, достала карманные часы и посмотрела на время. — Жаль только, что в этом мире нет лекарства от вашего недуга. Так что я помогу губернатору… чтобы он «отправился в путь» с комфортом.
Тук-тук. Раздался стук в дверь.
Жуань Сяоди радостно вскочила, чтобы открыть.
Ван Жунхо был покрыт холодным потом, глаза вылезли из орбит.
Это были посланцы Яньло, пришедшие за его душой!
***
У входа в переулок Дунлай.
Лао Лю спал неспокойно — вероятно, из-за пронизывающего ветра.
Его разбудил стук Сюй Хана в дверцу машины. Он резко поднялся, увидел за стеклом бледное лицо Сюй Хана, вздрогнул и поспешно открыл дверь: — Ой! Простите-простите! Задремал.
Сюй Хан сел в машину, кутаясь в одежду, и улыбнулся: — Ничего, вещь починили. Уже вторая стража ночи, поедемте скорее назад, вам тоже надо отдохнуть.
— Уже вторая стража?.. — Лао Лю чмокнул губами. — Не мудрено, что так холодно.
Затем он мельком заметил, что тыльная сторона ладони Сюй Хана испачкана чёрной грязью, и протянул ему свой носовой платок: — Ой, господин, где это вы так испачкались? Вот, вытритесь.
Сюй Хан поднял руку, взгляд его на мгновение застыл, затем он взял платок и тщательно вытер: — У мастера дома везде пыль и грязь, случайно испачкался. Я заберу платок, постираю и верну.
— Да что вы, грош цена этому платку, можете выбросить.
Но Сюй Хан не выбросил, а спрятал за пазуху.
Всю обратную дорогу он не проронил ни слова, лишь откинулся на сиденье, закрыл глаза и выглядел крайне утомлённым.
П/п:
В оригинальном тексте «Разбитое сердце» последняя строка звучала как «Так лучше уж мне самой предстать перед Яньло».
В древнем Китае ночное время делилось на 5 страж (更, gēng), каждая длилась примерно 2 часа.
Вторая стража (二更, èr gēng) соответствовала: 21:00–23:00 (по современному времени).
1-я стража (19:00–21:00) — «стража сумерек» (黄昏更).
3-я стража (23:00–01:00) — «полночная стража» (子时更), самая мрачная, ассоциировалась с нечистой силой.
5-я стража (03:00–05:00) — предрассветная, время пробуждения.
http://bllate.org/book/12447/1108091
