Глава 50. Начать сначала.
— Тебе не кажется, что это смешно?
Как только Нин Чжиюань произнёс эти слова, Цэнь Чжисэнь неосознанно нахмурился. Рука, лежавшая у него на шее, медленно опустилась.
— Ты не веришь мне?
— Я не знаю, — честно ответил Нин Чжиюань. — Всё это кажется каким-то нелепым.
— То, что я люблю тебя, это по-твоему нелепо?
— А разве нет? — Нин Чжиюань усмехнулся. — За что ты меня любишь? За это лицо? Раньше ты меня ненавидел. А теперь, когда выяснилось, что мы не братья и можем спать вместе, ты вдруг полюбил меня?
— Почему ты всё время думаешь, что я тебя ненавидел? — спокойно возразил Цэнь Чжисэнь. — Как ты сам сказал, это ты всё время создавал мне неприятности. А я в худшем случае просто тебя игнорировал. Это ещё не значит, что я тебя ненавидел. Если уж говорить честно, скорее я просто не знал, что с тобой делать.
— В таком случае, что во мне такого, что может быть достойно твоей любви? — настаивал Нин Чжиюань.
— А что в тебе может быть не достойно моей любви? — спросил в ответ Цэнь Чжисэнь. — Чжиюань, неужели ты настолько неуверен в себе? Я всегда думал, что ты абсолютно уверенный в себе человек. Во всём. Если ты считаешь, что в тебе нет ничего, за что я мог бы тебя полюбить, тогда скажи, что есть во мне такого, из-за чего ты всё это время был так упрямо ко мне привязан? Почему тебе было так важно моё внимание? Я ведь для тебя тоже был просто братом-негодяем, который с тобой не ладил.
— Ты и правда негодяй, — с издёвкой сказал Нин Чжиюань.
— Тогда чего же ты ждал от негодяя? Почему продолжал цепляться за меня?
— Цэнь Чжисэнь. — Нин Чжиюань тоже нахмурился, в голосе даже прозвучали нотки злости. — Ты сейчас просто перечёркиваешь все мои двадцать восемь лет. Тебе обязательно это нужно делать?
Лицо Цэнь Чжисэня стало серьёзным. Он снова крепко сжал его руку.
— Чжиюань, давай поговорим. По-настоящему.
— О чём?
— О том, что у тебя на душе. О том, чего ты не говорил мне все эти годы. Не важно что, просто скажи. Я готов тебя выслушать.
Нин Чжиюань на мгновение потерял дар речи. А Цэнь Чжисэнь стоял перед ним, не отпуская руку, желая услышать его истинные слова.
На самом деле Нин Чжиюань никогда не думал, что этот день вообще настанет. День, когда он сможет открыть все свои тёмные мысли и чувства, о которых никто не должен был узнать, и скажет о них вслух Цэнь Чжисэню. Если бы их отношения не стали такими, какие они есть сейчас, он бы до конца жизни хранил всё это в себе. И, возможно, Цэнь Чжисэнь никогда бы не узнал, что творится у него внутри.
Всё потому, что именно Цэнь Чжисэнь заставил его ослабить бдительность.
Он перевёл взгляд. На лужайке молодожёны, которые только что венчались в церкви, уже вышли вместе с родными и близкими и начали фотографироваться. Нин Чжиюань какое-то время молча наблюдал за ними, а затем сказал:
— Сейчас невеста будет бросать букет. Если поймаешь, я тебе скажу.
Цэнь Чжисэнь обернулся. Молодожёны вместе с родственниками как раз позировали для последнего группового снимка.
— Подожди здесь, — сказал он и решительно зашагал вперёд.
Но ловить букет Цэнь Чжисэнь не собирался. Вместо этого он направился прямо к молодожёнам, перекинулся с ними парой слов, и невеста, улыбнувшись, сама вручила ему букет.
Нин Чжиюань смотрел, как он возвращается с цветами в руках. Это его маленькая провокация, как и следовало ожидать, на Цэнь Чжисэня ничуть не подействовала.
Тот снова оказался рядом и протянул ему букет.
— Теперь можно?
— Что ты им сказал? — спросил Нин Чжиюань.
— Сказал, что хочу взять их букет, чтобы сделать признание, — спокойно ответил Цэнь Чжисэнь.
Нин Чжиюань взял цветы и некоторое время смотрел на нежные и свежие бутоны в своих руках.
— Ладно, — наконец сдался он. Затем снова поднял голову, взглянув на стоящего перед ним Цэнь Чжисэня и сказал: — Поехали. Вернёмся, я всё тебе расскажу.
— Куда?
— Ко мне домой, — ответил Нин Чжиюань.
На обратном пути Нин Чжиюань, кажется, немного устал, он закрыл глаза и сидел в машине молча, откинувшись на спинку кресла.
Цэнь Чжисэнь то и дело поглядывал на него. Под ресницами Нин Чжиюаня от солнечного света ложились длинные тени, точно такие же, что время от времени проступали в глубине его глаз и которые никак нельзя было рассеять.
Цэнь Чжисэнь отвёл взгляд и вдруг вспомнил фотографии, снятые Нин Чжиюанем, с мрачным, тяжёлым фоном. Его рука невольно крепче сжала руль.
Они вернулись к дому, где Нин Чжиюань жил один. Было уже почти полдень.
Цэнь Чжисэнь был здесь второй раз. В первый — когда привёз домой пьяного Нин Чжиюаня. Тогда он услышал от него те слова, больше похожие на жалобу. Это было впервые с того момента, как они стали взрослыми, Нин Чжиюань открыто высказал ему свои настоящие чувства и мысли.
Цэнь Чжисэню вдруг стало тяжело на душе. Но его грусть отличалась от грусти Нин Чжиюаня. В ней, помимо прочего, было ещё что-то похожее на сожаление. Ощущение, будто ком в горле застрял.
— Заходи, — сказал Нин Чжиюань. После того как они переступили порог, он словно немного успокоился.
Цэнь Чжисэнь кивнул. Нин Чжиюань вошёл первым, но прежде чем направиться в кабинет, он оглянулся на Цэнь Чжисэня и только потом открыл дверь.
Цэнь Чжисэнь наблюдал, как тот подошёл к столу, быстро взял мышь, включил компьютер, открыл папку на жёстком диске и ввёл пароль. Казалось, он проделывал это уже бесчисленное количество раз.
Файлы начали загружаться. Несколько сотен фотографий, и на всех был Цэнь Чжисэнь. Снимки, которые Нин Чжиюань собирал с помощью людей, следивших за ним с подросткового возраста и до настоящего времени.
Нин Чжиюань сел и открыл самую первую фотографию. На ней был Цэнь Чжисэнь в школьные годы. Свет от экрана отражался в глазах Нин Чжиюаня, и они казались затуманенными.
— У ворот твоей школы. Это первый раз, где удалось тебя снять. Ты стоял у дороги, ждал, пока за тобой приедут. Или ждал кого-то?
На втором снимке Цэнь Чжисэнь в той же школьной форме, у входа в кафе.
— Изначально на этой фотографии ты был не один. Рядом стояли несколько твоих одноклассников. Мне не нравилось на них смотреть, поэтому я всех обрезал.
Третий снимок был сделан на вечеринке, в кадре Цэнь Чжисэнь смеялся и болтал с кем-то. Лица остальных людей были специально заблюрены.
— Это, кажется, была вечеринка в школе на Хэллоуин. Редко когда можно было увидеть тебя таким расслабленным. Эти люди рядом стояли слишком близко, обрезать не получилось, пришлось оставить так.
На четвёртой фотографии Цэнь Чжисэнь настороженно выглядывал в окно своего дома в Лондоне.
— Кажется, ты тогда заподозрил, что за тобой следят. Парень, что сделал снимок, испугался и больше не захотел продолжать этим заниматься. Прислал фото и сказал, что больше не осмелится. Потом мне пришлось заплатить больше и нанять других.
Нин Чжиюань пролистывал фотографии одну за другой, и к каждой мог рассказать историю. Всё это время он смотрел только в экран и ни разу не взглянул в лицо Цэнь Чжисэню.
— Ты, наверное, сейчас думаешь, что я просто какой-то извращенец-вуайерист? Может быть. Но я ведь ничего не делал с твоими снимками. Просто смотрел. Сначала мне хотелось увидеть, чем занимается мой старший брат. Без меня, без того, кто только мешал и создавал проблемы. Счастлив ли он? Забыл ли, что у него был такой неприятный младший брат? Кто же виноват в том, что жить одному оказалось слишком одиноко? Я же тоже должен был найти себе какое-то развлечение, не так ли? Я и сам понимаю, что это неправильно. Как сумасшедший, подглядывал за тобой и в то же время презирал себя. Доходило до того, что я даже причинял себе вред, лишь бы перестать обращать на тебя внимания. Но я не мог.
Голос Нин Чжиюаня был очень тихим, как будто он разговаривал сам с собой, и за всей внешней сдержанностью чувствовалось какое-то безумие.
— Чжиюань, — нахмурившись, Цэнь Чжисэнь попытался его остановить. — Не надо…
— Почему не надо? — Нин Чжиюань медленно водил мышкой. — Разве не ты настаивал на том, чтобы я всё рассказал? А теперь уже и слушать не хочешь?
Затем он продолжил:
— А вот эти несколько фотографий… Ты тогда, кажется, с кем-то встречался? Это был тот раз, когда я узнал, что тебе нравятся мужчины, что ты гей.
Сначала я даже обрадовался. Оказалось, ты тоже извращенец. Ты ещё отвратительнее и безнравственнее, чем я. Ты гей. Неужели на самом деле гей!
Но очень скоро моя радость сошла на нет. Я не понимал, почему? Почему я, твой родной младший брат, а ты смеёшься с другими, так радостно, так по-настоящему… А мне даже не хочешь улыбнуться. Вот как, быть младшим братом, оказывается, ничего не значит. Все были правы: даже если вы братья, это не гарантия того, что вы будете близки всю жизнь. Есть очень много родных братьев, которые враждуют. А я, твой младший брат, с которым ты видишься раз в год, если повезёт… Что я для тебя вообще значу?
— Чжиюань! — голос Цэнь Чжисэня стал резче. — Всё не так. Совсем не так, как ты думаешь.
Он положил руку на плечо Нин Чжиюаня, затем обхватил шею сзади, точно так же, как тогда у церкви, и заставил его поднять голову, посмотреть прямо в глаза. Взгляд Нин Чжиюаня был очень спокойным. Настолько, что казался совсем безжизненным, почти лишённым волнений. Только в уголках глаз появилась знакомая краснота, какая бывала как каждый раз, когда он перебирал с алкоголем.
— Если не так, то как тогда? — спросил Нин Чжиюань. — Цэнь Чжисэнь, скажи честно, что я для тебя вообще значу? За все эти двадцать с лишним лет ты хоть немного, хоть когда-нибудь обо мне заботился?
— Ты зря меня обвиняешь, — ответил Цэнь Чжисэнь. — Ты говоришь, будто я не хотел тебе улыбаться, но ведь каждый раз именно ты первым менялся в лице. Это ты ссорился со мной, ты обижался, я даже не знал, на что ты злишься. В детстве ты настоял, что хочешь поехать в Америку один. И сколько бы я тебя ни спрашивал, ты так и не сказал мне причину. Если бы я и правда не заботился о тебе, я бы с самого начала не стал этим интересоваться.
Ты думаешь, что каждый раз, когда я ездил с отцом к тебе в Штаты, это отец меня звал? Нет. Это я хотел тебя увидеть. Но я боялся, что ты будешь недоволен, если я приеду один, поэтому и ездил с отцом. Но в тот раз ты снова вдруг вспылил и выгнал меня. Если бы я потом, на твой день рождения, не спросил, я бы до сих пор не знал, почему ты так поступил. Ты всегда срываешься на меня из-за других. Чжиюань, разве это справедливо по отношению ко мне?
Он действительно заботился о Нин Чжиюане. Больше, чем тот думал. И даже больше, чем мог признаться сам себе. Все эти слова: «раз уж не получается стать одной семьёй, не стоит и заставлять себя», на самом деле тоже были сказаны со злости. Со злости на самого себя, за то, что он никогда не мог справиться с этим младшим братом, но и отпустить его тоже не мог.
— Так это я во всём виноват? — еле слышно спросил Нин Чжиюань.
Виноват ли он? Он сам уже не знал.
В других сферах, никак не связанных с Цэнь Чжисэнем, он легко мог справиться со всем, рассуждая рационально и просчитывая всё наперёд. Но как только дело касалось этого человека, это переставало действовать. Все формулы, теоремы и законы не работали, с Цэнь Чжисэнем они не имели никакой силы. Рядом с ним Нин Чжиюань превращался в безумца, который беспричинно устраивает сцены. Он жаждал всего, что было связано с этим человеком, и не мог подойти к этому с позиции логики.
— Это не твоя вина, — попытался успокоить его Цэнь Чжисэнь. — Виноваты другие. Те, кто был к тебе безразличен, взрослые, кто ранил тебя словами, кто разжигал между нами вражду. И я тоже виноват. Я был плохим старшим братом. Я должен был заботиться о тебе больше, защищать тебя сильнее. Мне очень жаль, что я не сделал этого, что позволил тебе быть таким несчастным все эти годы.
Он снова с искренним раскаянием извинился перед Нин Чжиюанем за случившееся в прошлом. Но на этот раз тот не ответил привычным «забудь». Вместо этого он спросил:
— Цэнь Чжисэнь, если бы у тебя не возникли те самые грязные мысли обо мне, ты бы вообще понял всё это и извинился бы передо мной? Или я бы и дальше был посмешищем, жил бы в тени, не показываясь на свет, и тайком наблюдал за тобой? Или, может, раз я теперь тебе даже не брат, то и возможности наблюдать у меня больше нет? Так?
— Нет, — серьёзно сказал Цэнь Чжисэнь. — Я ведь уже говорил, что я начал расследовать твоё происхождение не из корыстных целей. И помогать тебе стал тоже не поэтому. Признаю, во всём этом действительно были замешаны мои эгоистичные желания. Но даже если бы их не было, я всё равно помог бы тебе. Так что не стоит думать, будто если бы у нас не было нынешних отношений, я просто прошёл бы мимо. Спроси себя сам, разве за все эти годы я не сделал для тебя ничего хорошего?
Конечно, это было не так. С недавних пор Нин Чжиюань всё чаще вспоминал добрые стороны Цэнь Чжисэня. Говорить, будто тому было абсолютно всё равно, действительно несправедливо. Просто Нин Чжиюаню, нужно было гораздо больше.
— Но я не буду отрицать свои чувства, — продолжил Цэнь Чжисэнь. — Я влюбился в тебя. Это факт. За эти двадцать с лишним лет никто не занимал в моей жизни столько места, сколько ты. Так что же теперь странного в том, что я влюбился в тебя? Но если ты спросишь, за что именно я тебя люблю, я и сам не смогу объяснить. Если любовь можно разложить по пунктам, может, это уже и не любовь вовсе.
— Но я тебя не люблю, — вновь отчётливо произнёс Нин Чжиюань. — Веришь? Я правда не люблю тебя.
Цэнь Чжисэнь пытался уловить в его взгляде хоть какой-то намёк на ложь, но не смог. Нин Чжиюань никогда раньше не был настолько откровенен, он так прямо сказал, что не любит.
— В университете я брал курс по психологии, — с горькой усмешкой сказал Нин Чжиюань. — Там был такой термин — attachment, эффект импринтинга, психология привязанности. Например, у только что вылупившихся птенцов. Они начинают следовать за тем, кого первым увидят после рождения. Так формируется чувство принадлежности. У людей на самом деле то же самое. А первым, кого я увидел, был ты. В детстве, в то время, когда я особенно остро нуждался в близости, единственным человеком, к которому я мог привязаться, был именно ты. Ты и стал для меня этим объектом импринтинга. Поэтому я стремился к тебе, хотел быть таким же. Намеренно провоцировал тебя, делал всякие глупости, лишь бы вывести тебя из себя. И я ненавидел всех, кто был рядом с тобой. Твоих одноклассников, друзей, этих твои мальчиков. Всех. Но это не любовь. С точки зрения теории привязанности, это просто жажда обладания, выраженная в привязанности. Ты хочешь заняться со мной сексом? Хочешь любить меня? Я согласен, я могу подыграть, это мой инстинкт, я не могу с ним ничего поделать. Но я действительно тебя не люблю. Все те игры, в которые мы играли, были лишь моей попыткой заставить тебя обратить на меня чуть больше внимания. Вот и всё. Гэ, я тоже хотел бы любить тебя. Но я не знаю, как это — любить. Не понимаю, что такое любовь. Ты, наверное, очень разочарован?
Цэнь Чжисэнь всё понял. Он, казалось, наконец уяснил, что Нин Чжиюань имел в виду, говоря о самообмане в тот день, когда они вместе смотрели фильм.
Это было как в кино, только наоборот. Он не прикрывал любовь маской отсутствия любви, он точно знал, что не любит, но всё равно хотел достичь цели с помощью приёмов влюблённого.
Грусть накатила ещё сильнее. Цэнь Чжисэню было невыносимо тяжело, даже дышать стало трудно. Но это было не из-за себя самого, ему было больно за Нин Чжиюаня, который говорил, что не умеет любить.
— Тогда сейчас, рассказывая мне всё это, ты тоже просто хочешь добиться того, чтобы я больше уделял тебе внимание? — спросил он.
Ресницы Нин Чжиюаня чуть дрогнули. Он и сам не ожидал, что Цэнь Чжисэнь так легко разгадает его намерение.
Цэнь Чжисэнь сел на подлокотник кресла рядом с ним, взял мышку и начал листать фотографии. Там были даже такие моменты, о которых он сам уже не помнил. И для всего этого Нин Чжиюань нашёл людей и заказал съёмку.
Он смотрел на эти снимки и, наконец, понял, что на самом деле, это он был тем, на кого охотились. Это его самого подстерегали. И это была не иллюзия.
Спустя какое-то время Цэнь Чжисэнь снова заговорил:
— Чжиюань, если бы ты не знал, что я влюблён в тебя, разве стал бы говорить мне всё это? Ты только притворяешься, будто сомневаешься в моих чувствах, но на самом деле ты точно в них уверен. Только поэтому ты и решился так раскрыться. Ты же знал, что, услышав это, я тем более не смогу уйти от тебя. Никогда больше не смогу уйти. Вот тогда ты и заговорил. Ты полностью мной завладел.
Нин Чжиюань не стал это отрицать. Когда взгляд Цэнь Чжисэня снова задержался на нём, он на мгновение встретился с ним глазами. А потом улыбнулся. Все эти сложные, тягостные чувства внезапно улетучились. Он откинулся на спинку кресла, выражение лица стало расслабленным.
— Ну вот, опять ты меня раскрыл. Цэнь Чжисэнь, ты, конечно, чертовски потрясающий.
— Нет, это ты чертовски потрясающий, — вздохнул Цэнь Чжисэнь. — Чжиюань, ты ведь даже не делал ставки. Ты точно знал, что я проиграю.
— А ты проиграл?
Цэнь Чжисэнь молча смотрел на него несколько секунд, а затем всё же сказал:
— Ты выиграл. Ты действительно знаешь, как полностью мной завладеть.
— Ха. — Эти слова, похоже, его развеселили, Нин Чжиюань стал выглядеть ещё счастливее.
А Цэнь Чжисэнь, глядя на него в таком состоянии, почувствовал себя ещё хуже.
Нин Чжиюань называл себя сумасшедшим, но при этом с холодной ясностью ума анализировал собственную психику и точно знал, в чём корень всех его проблем. Но он не мог измениться. И даже не собирался. А сейчас говорил всё это лишь для того, чтобы Цэнь Чжисэнь попался на крючок. Такое хладнокровное безумие проникло в самую его суть и было куда неизлечимее истерики.
— Но, Чжиюань, — вновь спросил Цэнь Чжисэнь, — почему ты так уверен, что твоя привязанность и жажда обладания это не любовь?
— А ты считаешь, что это любовь?
— Почему нет?
— Но ты же не я, — усмехнулся Нин Чжиюань. — Откуда тебе знать?
Цэнь Чжисэнь посмотрел в его улыбающиеся глаза и спросил:
— Тогда сначала ответь мне, ты действительно ненавидишь всех тех, кто находится рядом со мной?
— Да, они чрезвычайно раздражают, — ответил Нин Чжиюань, по-прежнему сидя откинувшись назад и слегка запрокинув голову. — Все, кто рядом с тобой. Даже Тан Шуцзе мне не нравится. Он ведь куда более легкомысленный и бестактный, чем я, так почему ты можешь с ним дружить? Все твои одноклассники, друзья, подчинённые, все, с кем ты близок, я завидую каждому из них. Я завидую всем, кто удостаивается твоего взгляда. Цэнь Чжисэнь, это не пугает тебя?
Цэнь Чжисэнь протянул руку, но она остановилась у лица Нин Чжиюаня. Он нежно коснулся мочки его уха, точно так же, как делал это в детстве, когда Нин Чжиюань пугался и начинал плакать. Он всегда успокаивал младшего брата именно так.
— Ничего. Это не так уж страшно.
Он и правда не боялся, просто невыносимо жалел Нин Чжиюаня, который сам довёл себя до такого состояния.
— Цэнь Чжисэнь, — напомнил тот, — я ведь ненормальный.
— А мне всё равно, — тихо ответил Цэнь Чжисэнь. — Мне вообще всё равно, что ты делал. Чжиюань, почему ты думаешь, что не любишь меня? Ревность и собственничество изначально одна из форм проявления любви. Будь она родственная или романтическая. Как ты можешь быть уверен, что не любишь меня?
Нин Чжиюань хотел было возразить, но Цэнь Чжисэнь не дал ему этого сделать:
— Человеческие чувства и мысли — самые сложные вещи в мире. Так называемые определения психологии не могут подогнать всё под одну гребёнку. Ты не можешь определить меня, так же как не можешь определить самого себя. Также и я не знаю, почему люблю тебя. Так откуда у тебя уверенность, что ты меня не любишь?
Брови Нин Чжиюаня чуть нахмурились, он, кажется, задумался. Цэнь Чжисэнь молча ждал, пока тот заговорит. Спустя какое-то время Нин Чжиюань будто бы с насмешкой над собой сказал:
— Возможно... я и сам не знаю.
— Когда мы занимаемся любовью, — спросил Цэнь Чжисэнь, — ты счастлив?
Он задал вопрос не о том, было ли хорошо, а о том, было ли он счастлив. Физическое удовольствие получить несложно, а вот удовлетворение на уровне чувств — это совсем другое дело.
Заниматься сексом с Цэнь Чжисэнем, это не то же самое, что заниматься им с кем-то другим. И Нин Чжиюань прекрасно это понимал. Он подчинялся, уступал, и всё только ради Цэнь Чжисэня. Но это не было компромиссом для него. Он и сам получал от этого удовольствие, и физическое, и душевное. Пока Цэнь Чжисэнь обнимал его и смотрел на него, не нужно было делать ничего больше, этого уже достаточно, чтобы Нин Чжиюань достиг оргазма.
— А ты? Ты был счастлив? — спросил он вместо ответа.
— Очень, — ответил Цэнь Чжисэнь. Его рука всё ещё касалась лица Нин Чжиюаня, а большой палец медленно скользил вниз по гладкой линии подбородка, очень лёгким движением. — У тебя невероятно красивое тело, сексуальное, гибкое. Такое ощущение, что оно не сломается, что бы с ним ни делал. Ты быстро становишься влажным, почти не нужно никакой смазки. Чжиюань, ты и сам не знаешь, но ты один из немногих, кто рождён для того, чтобы получать удовольствие от стимуляции простаты. Поэтому я тоже получаю удовольствие, когда я занимаюсь с тобой сексом. Но это не главное. Главное — это ты сам. Я люблю тебя. И именно поэтому телесное наслаждение становится сильнее, за счёт внутреннего удовлетворения. Я хочу заниматься с тобой любовью. Каждый день. Постоянно.
Он, как всегда, говорил самые непристойные вещи с совершенно серьёзным лицом, без тени смущения или неловкости.
Нин Чжиюань снова улыбнулся. Если бы он не знал Цэнь Чжисэня достаточно хорошо, ему бы и впрямь было трудно поверить, что человек, который сейчас говорил «я тебя люблю», это тот же самый Цэнь Чжисэнь, который способен говорить такие вещи с серьёзным лицом.
— Ну так что? — повторил Цэнь Чжисэнь. — Ты ведь и правда счастлив, когда мы занимаемся любовью?
Нин Чжиюань наконец ответил честно:
— Да, очень счастлив.
— Вот и хорошо, — кивнул Цэнь Чжисэнь. — Я рад, что могу доставить тебе удовольствие.
Он вновь перевёл взгляд на экран компьютера и продолжил листать фотографии. К концу снимков становилось всё меньше, особенно за последние годы, с тех пор как Нин Чжиюань вернулся в Китай. Он почти никого больше не нанимал для тайной съёмки. В последний раз это было два года назад, и все те фото он уже вернул. Здесь остался всего лишь один его снимок, на которой был только он.
Но дело было вовсе не в том, что Нин Чжиюань отпустил это или потерял к нему интерес. Просто с возрастом он становился всё искуснее в притворстве и самоконтроле. Если бы Цэнь Чжисэнь не влюбился в Нин Чжиюаня, быть может, за всю жизнь он так и не узнал бы всего этого.
И вдруг Цэнь Чжисэнь почувствовал радость от того, что всё же узнал, что не позволил Нин Чжиюаню действительно прожить всю жизнь в одиночестве и внутренней борьбе.
Он долистал до конца, закрыл последнее изображение, вышел из папки и, не убирая руку с мышки, прямо на глазах у Нин Чжиюаня снял с неё пароль.
— Это не то, что нужно скрывать, — сказал он. — Если захочешь фотографировать меня, делай это открыто. И не надо больше нанимать кого-то. Снимай сам. С любого ракурса, как захочешь, я буду тебе позировать. Могу даже подсказывать, как получится лучше. А потом можешь сохранить эти фото где угодно. Не ставь пароль, пусть они всегда будут под рукой. Открывай и смотри, когда захочешь.
Взгляд Нин Чжиюаня остановился на кадыке Цэнь Чжисэня, который двигался, пока тот говорил. И когда Цэнь Чжисэнь снова поднял взгляд, Нин Чжиюань чуть замер.
— Договорились? — спросил Цэнь Чжисэнь.
И только тогда Нин Чжиюань понял, что уже кивнул. Он всё ещё выглядел спокойным, но это было уже не то наигранное спокойствие, что раньше. В его глазах наконец появилось волнение.
— Цэнь Чжисэнь, — спросил он, — ты правда не разочарован и не злишься?
— Сначала было немного, — честно ответил тот. — Но по сравнению с неопределённостью, когда всё прояснилось, мне даже стало спокойнее. А что до того, что ты говоришь, будто не любишь меня… Я этого не ощущаю. Любовь — это не то, что можно выразить словами. Её просто чувствуешь.
— И с каких пор ты стал таким самоуверенным?
— Я? Нет же. Это просто чувство.
Нин Чжиюань хотел было снова возразить, но потом передумал.
— Это всё, что ты хотел мне рассказать? — спросил его Цэнь Чжисэнь.
— Вроде бы, — ответил тот.
— Хорошо, — сказал Цэнь Чжисэнь. — Тогда давай начнём всё сначала? Можно?
http://bllate.org/book/12442/1107918
