Сяо Чэн думал, что умрёт, но лезвие, уже почти впившееся в его вену, внезапно замерло. Ци Чу слегка нахмурился — вспомнил, как госпожа терпеть не может крови.
К тому же убить такое ничтожество — раз плюнуть.
На губах у него мелькнула усмешка. Он схватил Сяо Чэна за шиворот и потащил к пруду. Нежные ростки лотоса, только-только показавшиеся над водой в начале весны, рассыпались в стороны от плеска. Вода хлынула Сяо Чэну в рот; он задыхался, пытаясь вынырнуть, но сломанная рука не слушалась.
Ци Чу стоял у кромки пруда и наблюдал за ним. Лишь когда тот уже еле дышал, а вдали послышались шаги, он наконец вытащил его на берег.
Сюй Нянь пришла как раз вовремя: она увидела, как Ци Чу стоит в стороне, а Сяо Чэн, согнувшись пополам, судорожно выплёвывает воду. Завидев людей, он словно увидел спасение и полз навстречу толпе, хрипло выкрикивая:
— Быстрее… быстрее спасите меня! Он хотел утопить меня!
Ци Чу даже не взглянул на него. Его взгляд был прикован к Сюй Нянь, стоявшей среди людей с невозмутимым, бесстрастным лицом.
Рядом с ней собралось много людей — именно так, как и говорил Сяо Чэн: они одна семья, поэтому и стоят вместе.
В глазах юноши читалась либо холодная отстранённость, либо безразличие. Даже когда вокруг собралась толпа, а Сяо Чэн продолжал обвинять его в покушении на убийство, взгляд Ци Чу оставался спокойным и чёрным — настолько спокойным, что Сюй Нянь почувствовала странную чуждость.
Поддерживаемый служанками, Сяо Чэн поднялся на ноги и дрожащим пальцем указал на Ци Чу:
— Я добросердечно пригласил его отдохнуть, а он… он замыслил зло! Хотел насильно овладеть моей служанкой Циньэр! Когда я застал его на месте преступления, он решил убить меня, чтобы скрыть следы!
Он резко поднял рукав и опустился на колени, переходя к своей излюбленной тактике истерики:
— Дедушка! Вы хоть и не мой родной дед, но я ношу фамилию Сяо и двадцать лет звал вас дедушкой! Сегодня вы обязаны вступиться за меня! Неужели ради родной внучки вы готовы пожертвовать моей жизнью?!
Циньэр бросила мимолётный взгляд на Ци Чу и тут же опустила глаза, всхлипывая:
— Я лишь хотела предложить ему воды, а он… стал ко мне приставать! Если бы молодой господин не появился вовремя, то сегодня я…
Она не смогла договорить — рыдания перехватили горло. Циньэр принялась кланяться до земли:
— Всё это моя вина! Это я виновата во всём! Тогда стоило просто признаться, а теперь я погубила молодого господина и поставила в неловкое положение самого господина и госпожу!
Её глаза покраснели от слёз, и слова звучали так искренне, будто всё действительно произошло именно так.
— Не место здесь для разборок, — старый генерал Сяо бросил взгляд на молчаливого юношу и повернулся. — Все за мной. Сегодня я выясню, в чём дело. Кому причитается справедливость — получит её. Не нужно здесь вопить и причитать.
Генерал нахмурился, тяжело вздохнул, взглянул на жалкое состояние Сяо Чэна и велел сначала отвести его переодеться и перевязать раны.
Уходя, он заметил, что Сюй Нянь всё ещё стоит на месте, и смягчил голос, многозначительно кивнув назад:
— Нянь-нянь, позови и его.
— Да, дедушка.
Все направились в главный зал. Сюй Нянь тоже собралась идти, но заметила, что Ци Чу не двинулся с места.
Она обернулась:
— Лу Чжи, ты…
Но он резко перебил её холодным тоном.
Он смотрел в её недовольные глаза и без паузы произнёс:
— Я этого не делал.
Это он скажет один раз. Верит она или нет — её выбор.
Теперь ему больше не нужно прятаться в доме Сюй, и уж точно нет причин слушаться её во всём. Особенно после того, как она сама хотела его убить.
Сюй Нянь на миг замерла, глядя на него. Юноша упрямо стоял на месте, но глаза не отводил от неё — будто ждал её реакции, её ответа.
— Молодой господин госпожи, — сказал Ци Чу, — хочет пожаловаться вам и устроить Лу Чжи беду.
Он опустил взгляд на свои руки, быстро поднял глаза и протянул их Сюй Нянь:
— Ещё он хочет отрубить мне эти руки. Госпожа собирается отдать мои руки в уплату за вину?
Странно, но, несмотря на расстояние между ними, ему казалось, что он видит своё отражение в её глазах.
Её взгляд сейчас был одновременно знакомым и чужим. Знакомым — потому что в ту метельную ночь она так же издалека взвешивала и размышляла о нём, пытаясь отличить его от Ци Сюаня.
А чужим — потому что давно уже не смотрела на него так. Так давно, что Ци Чу чуть не забыл: он занял чужое имя и теперь жестоко, безумно пытается стереть образ того человека из её сердца.
Лучше прекратить притворство. Разложим всё по полочкам — и точка. Ему всё равно.
Ведь это была лишь прихоть. И корыстный расчёт. Отношения, основанные на выгоде. А теперь эта выгода исчезла — значит, пора всё бросить.
— Лу Чжи, — Сюй Нянь серьёзно окликнула его, — успокойся.
Она добавила:
— Пойдём со мной. Мы сейчас не дома, а в чужом доме. Так вести себя неприлично.
Успокоиться?
Ци Чу чувствовал себя чертовски спокойным. Настолько спокойным, что уже продумал, как при ней лично убьёт её двоюродного брата. Испугается она или будет жалеть?
Ведь всего лишь рука.
Он может отрезать её и подарить госпоже. Она не любит кровь — тогда он найдёт красивую шкатулку и вручит ей лично.
Возможно, она не примет. Возможно, даже осудит. Тогда убьёт их обоих — и проблема решена.
Ци Чу усмехнулся:
— Госпожа молчит, не отвечая прямо. Не потому ли, что его слова кажутся правдой, особенно с живым свидетелем? Ведь меня словили с поличным. Даже если я отрицаю — госпожа всё равно считает, что я лгу, верно?
Он давно привык к такому.
Сюй Нянь на мгновение посмотрела на него, затем с досадой развернулась и пошла обратно. Ци Чу видел, как она приближается — и на миг подумал, что сейчас получит пощёчину. Его рука за спиной незаметно провела по лезвию кинжала, уголки губ медленно приподнялись.
Но Сюй Нянь ничего не сделала. Просто остановилась перед ним.
— Почему ты такой упрямый? — сказала она, глядя ему в лицо. — Он наговорил столько всего, а ты ни слова в ответ. Откуда мне знать, верить тебе или нет? Откуда другим людям взять доверие к тебе?
«Я этого не делал» — вот и весь ответ. Ни объяснений, ни оправданий. Даже лживым отрицанием это не назовёшь.
Будь он чуть менее упрямым и не таким «мне всё равно», Сюй Нянь, пожалуй, заподозрила бы в нём Ци Чу.
Но Ци Чу — ведь это же высокомерный, самодовольный человек! В прошлой жизни он убил всех выживших в Суяне у городских ворот без всяких причин, без объяснений, без малейшего сожаления. Кто осмеливался его осуждать — становился трупом.
Тот безумец был надменен и жесток, держал в руках право жизни и смерти, не имел слабостей и человеческих чувств — словно демон-ракшаса, пришедший в мир лишь за душами.
Сюй Нянь закрыла глаза, выметая из мыслей образ Ци Чу.
— Если тебя оклеветали, — сказала она, — если всё это ложь, тебе нужно объясняться. Нужно идти против него, искать его ошибки. Даже без свидетелей — почему ты молчишь и терпишь несправедливость?
Она искренне хотела, чтобы он стал тем самым светлым, благородным человеком.
В прошлой жизни она мало знала о Юй-ване, но слухи о нём были самые лучшие. Все считали, что именно такой — мягкий, ясный, справедливый и милосердный — и должен стать правителем Поднебесной.
Именно таким должен быть мудрый государь.
А не таким безумцем, как Ци Чу — жестоким, кровавым, внушающим страх каждому, кто его видит.
Рука Ци Чу, поглаживающая лезвие кинжала, вдруг дрогнула — острый клинок резанул палец, но он почти не почувствовал боли.
Его глаза потемнели. И когда Сюй Нянь уже решила, что он снова упрямится, он тихо, с холодцом в голосе, произнёс:
— Мне никто этого не учил.
Возможно, из-за эмоций, возможно, потому что редко говорит так, его голос вышел приглушённым, глубоким и немного хриплым.
— Теперь я учу, — сказала Сюй Нянь и развернулась. — Дедушка ждёт. Если не хочешь нормально всё объяснить, я пойду послушаю, что скажет Сяо Чэн.
Ци Чу вдруг окликнул её:
— В сердце госпожи всегда живёт человек, которого она хочет убить.
Сюй Нянь коротко «мм»нула — не поняла, к чему он это.
— Госпожа никогда не говорила, за что хочет его убить, — продолжил Ци Чу. Он смотрел на неё и спросил: — Если бы этот человек попытался объясниться… госпожа стала бы слушать?
Он не святой и не собирается им становиться. Не может и не хочет меняться.
Он замышлял зло, и сейчас его намерения по-прежнему нечисты. Но до сих пор он не сделал ничего, за что она захотела бы его убить.
Сюй Нянь ответила без тени сомнения, губы её были ровными, без намёка на эмоции:
— Не стала бы.
— Почему?
Сюй Нянь обернулась. В её глазах блеснула редкая для неё сталь.
— Потому что он не может объясниться.
*
Когда они пришли в главный зал, Сяо Чэн уже переоделся, перевязал рану на руке и теперь, прикрывая лицо, стонал:
— Врач сказал, что такой глубокий порез непременно оставит шрам! Наверное, у него самого на лице есть какой-то изъян — уродство, которое вызывает зависть! Поэтому он и испортил моё лицо! Мне всё равно! Пусть сегодня мне позволят полоснуть его в ответ! А ещё он сломал мне руку — значит, пусть сломают и ему руку!
Ци Чу холодно взглянул на него. Жаль, что не отрезал ему язык раньше — пожалел, что руки грязные.
Сюй Нянь сначала поклонилась дедушке, потом повернулась к Сяо Чэну:
— Двоюродный брат, ты всё повторяешь, что он сломал тебе руку, но ни словом не обмолвился, за что он это сделал. Неужели совесть грызёт?
Сяо Чэн был уверен, что из-за стыдливости девушка не посмеет при всех говорить о том вечере. Хотя внутри он дрожал, голос звучал уверенно:
— Какая совесть?! Он просто завидует! Завидует моей красоте и благородству! Я столько раз прощал его, а он всё лезет и лезет! Даже в мой дом пришёл, чтобы убить!
— Двоюродная сестра! Я, может, и не родной тебе брат, но ты не можешь защищать чужого! Если сегодня ты не встанешь на мою сторону, я пойду к дедушке и потребую справедливости от твоего стража! Дедушка всегда справедлив — он не допустит, чтобы меня, не родного внука, так унижали!
В его взгляде читалась угроза. Он ведь не настоящий Сяо. Если сейчас они не поддержат его, это будет выглядеть так, будто семья герцога Сяо не может принять одного-единственного Сяо Чэна. Распустят слухи — и всему дому будет позор.
Если она упрямо будет его преследовать, то опозорит собственного деда — значит, она неблагочестива и непочтительна.
Выслушав его, Сюй Нянь улыбнулась и согласилась:
— Конечно, я помогу тебе. Ты ведь мой двоюродный брат. Кому ещё мне помогать?
Её резкая перемена тона насторожила Сяо Чэна:
— Правда?
— Правда, — твёрдо ответила Сюй Нянь. — Ты ведь сказал, что хочешь полоснуть ему лицо, сломать руку… Может, ещё и руки отрубить?
Сяо Чэн добавил:
— И пусть три раза ударит лбом в землю!
— Хорошо, — кивнула Сюй Нянь и направилась к Ци Чу.
Спина Ци Чу напряглась, едва он услышал её согласие.
Сюй Нянь остановилась перед ним и протянула руку — ладонь была чистой, но взгляд — ледяным.
Значит, всё это было обманом.
Даже образ Ци Сюаня теперь ничего не значит для неё.
Сюй Нянь сказала:
— Я знаю, у тебя всегда с собой кинжал.
Рана на шее Сяо Чэна явно от острого лезвия.
— Госпожа хочет использовать мой нож, чтобы отомстить за двоюродного брата? — Ци Чу горько усмехнулся. — Какое у госпожи жестокое сердце.
Сюй Нянь не обращала внимания на его новые подозрения и повторила:
— Дай мне его. Сейчас он мне нужен.
Её глаза были такими чистыми, что, когда она так смотрела, казалось — в них звёзды. Хотелось вырвать их, отмыть и каждый день любоваться этим светом.
Поэтому он достал кинжал. Но в тот же миг она вырвала его из его руки.
Не взяла — вырвала. И в её движении чувствовалось раздражение: он слишком медлит.
Сегодня у неё плохое настроение. Вернее, с новогодней ночи оно не улучшалось.
Почему? Он ведь ничего не сделал.
Но она взяла нож и повернулась к Сяо Чэну.
http://bllate.org/book/11941/1068101
Готово:
