Перед уходом начальник Чжан ещё раз бросил взгляд на Чжу Юаньчжана и, сдерживая гнев, рявкнул:
— И тебе тоже! Сначала разберись со своими домашними делами, потом приходи.
По его реакции стало ясно: надеждам Чжу Юаньчжана на повышение пришёл конец. Как только начальник скрылся из виду, Чжу перестал церемониться и, встав с досадой, пнул Императрицу Ма в ногу.
Но Императрица Ма не была той, кого можно обидеть безнаказанно. Она обхватила его за пояс и с такой силой опрокинула на пол, что он глухо ударился спиной. Чжу оказался совершенно беспомощен — лишь лежал на полу и жалобно стонал, не в силах даже пошевелиться.
Разобравшись с этим никчёмным мужчиной, Императрица Ма вдруг осознала, что, возможно, попала в ловушку. В ярости она схватила лежавшую рядом большую печатную плату и замахнулась ею в нашу сторону.
Меня вовсе не двигало желание спасти красавицу — просто плата оказалась ближе ко мне. Я шагнула вперёд и подняла руку, чтобы отразить удар. Плата была наполовину готова: после пайки на ней торчали острые заусенцы и множество выступающих резисторов. Вся поверхность напоминала игольчатую доску, и при малейшем касании кожа мгновенно вспыхивала жгучей болью.
Императрица Ма хлестнула мою руку ещё пару раз. От боли у меня потемнело в глазах. На предплечье тут же выступили мелкие красные капельки крови — зрелище было по-настоящему пугающим.
Неизвестно откуда взявшись, Лун Юйлинь выскочила из-за моей спины и с размаху оттолкнула Императрицу Ма. Схватив лежавшую неподалёку железную трубу, она, словно одержимая, начала наносить удар за ударом. Императрице Ма удалось увернуться почти от всех — лишь один удар пришёлся ей в спину. Но даже такая сильная женщина испугалась: она закричала, моля о пощаде, и стала отступать.
Боясь, что Лун Юйлинь причинит кому-нибудь серьёзный вред, я быстро обхватила её за талию. Чжу Юаньчжан тоже пришёл в себя и бросился защищать свою жену. Увидев это, Лун Юйлинь, уже совсем озверевшая, принялась размахивать трубой во все стороны, атакуя теперь обоих сразу.
В конце концов кто-то из присутствующих, заметив, что Чжу Юаньчжан уже порядком избит, «доброжелательно» вмешался и разнял дерущихся. Получив передышку, Чжу тут же спрятался за спину жены и уже собирался бросить угрозу, но Лун Юйлинь метнула в них трубу. Супруги в ужасе схватились за головы и пустились в бегство.
Как только они скрылись из виду, наша недавняя «воительница» тут же обмякла и рухнула на пол, прижавшись ко мне и рыдая, будто потерявшая дом маленькая девочка.
— Яньцзы, зачем ты встала под удар? Это я натворила, это меня должны уволить, заставить заплатить штраф и избить. Почему ты такая глупая? Ты ведь младше меня, почему всегда становишься между мной и бедой?
Говорили, что Лун Юйлинь — ледяная красавица, но сейчас, с распухшим от слёз лицом и всхлипывающая, как ребёнок, она казалась мне особенно родной и тёплой. Да и красивой — очень красивой.
Я поспешно вытерла кровь с руки и протянула её подруге:
— Смотри, Линьлинь, со мной всё в порядке. Это как будто иголками укололи — совсем не больно.
Под слоем крови кожа действительно выглядела лишь слегка покрасневшей и опухшей.
— Мне всё равно! Я старшая, и впредь, что бы ни случилось, не смей становиться передо мной. Пусть теперь я защищаю тебя!
— Хорошо, сестра Линьлинь.
Линьлинь… В прошлой жизни мы столько лет враждовали, и я никогда не думала, что ты сможешь снова плакать из-за меня.
Я обняла Лун Юйлинь, не обращая внимания на боль, и крепко-крепко прижала её к себе. Я знала: сейчас я обнимаю то тепло, которого не было в моей прошлой жизни.
Мы с Лун Юйлинь взяли выходной и пораньше вернулись домой. Чтобы не волновать тётушку, я сказала лишь, что плохо себя чувствую и хочу отдохнуть.
Я и не думала, что слова могут так быстро сбыться. Уже вечером, ложась спать, я по-настоящему занемогла: голова кружилась, а тело лихорадило. На следующее утро я проснулась раскалённой, будто сваренная, а на руке проступили множественные синячки и пятнышки.
По опыту я поняла: раны от удара платой воспалились. Лун Юйлинь была в ужасе и, наконец не выдержав, рассказала всё тётушке. Услышав, что меня избили платой, тётушка сразу догадалась об инфекции и велела Умэй сбегать в лавку позвонить старшему брату. Телефоны тогда были редкостью — аппарат стоял только в ближайшей лавке, да и звонок стоил денег.
Я металась в горячке, ничего не соображая. Лишь смутно чувствовала, как Лун Юйлинь снова и снова обтирает мне тело, а на лоб кладёт то один, то другой мокрый платок.
Мне не давал покоя ни сон, ни покой — я то приходила в себя, то снова теряла сознание. Не знаю, сколько так продолжалось, но в какой-то момент появился Ту Юйхуай и сообщил, что старший брат занят на занятиях и не может прийти.
Меня помогли одеться, и я попробовала сделать пару шагов — вроде получалось, хоть и с поддержкой. Но Ту Юйхуай вдруг поднял меня на руки. Возможно, от жара я совсем растеряла стыд — прижавшись к нему, я весело захихикала.
— Ты чего смеёшься? — спросил он. В памяти у меня ещё свежо стоял наш последний разговор, полный гнева, а сейчас он был невероятно нежен.
— Просто радуюсь, что недавно немного похудела, иначе ты бы меня не поднял!
Я обвила руками его шею и прижалась ближе, пытаясь стать легче.
— Я не так слаб, как тебе кажется. К тому же зачем тебе худеть? Разве кто-то не говорил, что пухленькие лучше греют руки?
— Я и не пухленькая! Ты не представляешь, как тяжело худеть: почти полгода питалась только отварными овощами, боялась наесться впрок. Из-за этого постоянно теряла сознание от недоедания, желудок совсем испортился. Даже похудев, не могу нормально есть и пить.
Вспомнив эти полгода мучений, я почувствовала себя обиженной, и слёзы сами покатились по щекам.
— Не плачь. Я никогда не считал тебя толстой, и тебе не нужно худеть. Ты прекрасна именно такой, какая есть.
Ту Юйхуай утешал меня, попутно поднимая чуть выше, чтобы показать, как легко держит.
Дальше я мало что помню — только то, что бесконечно болтала с ним, то плача, то смеясь, словно сумасшедшая.
Очнулась я уже в больнице. Первое, что увидела, открыв глаза, — Лун Юйлинь с покрасневшими, как у зайца, глазами.
— Яньцзы, ты наконец очнулась! — выдохнула она с облегчением, но тут же снова готова была расплакаться.
— Да ладно тебе, это же не беда. Всё хорошо, я в полном порядке.
Я просто не могла больше видеть её слёз. Жизнь так коротка, а слёзы так дороги.
— В полном порядке? Да ты совсем не в порядке! Ты понимаешь, до какой температуры ты разгорячилась?
Из-за спины вдруг выскочила Умэй и, поставив руки на бока, принялась меня отчитывать:
— Ты совсем спятила! По дороге в больницу то смеялась, то плакала, то несла всякую чушь. То называла Ту-гэге «старым Ту» и всячески заигрывала, то вдруг начинала колотить его кулаками и кричать, что он бессердечный. А ещё ты целый час твердила ему про свои муки с диетой, про то, как болит желудок и как полгода не ела мяса! Сестра Яньцзы, признайся честно: разве мы тебя так плохо кормили?
Это… что за бред? Смутно припоминалось, что я действительно говорила Ту Юйхуаю о диете, но, должно быть, в бреду вспомнила события прошлой жизни.
— А… а как он реагировал?
Боже, умоляю, только бы я ничего не проговорилась!
— Какая там реакция! Ты выглядела такой жалкой, что у любого сердце бы оборвалось. Ту-гэге только и делал, что ласково уговаривал тебя. Обычно ты такая сильная, а в лихорадке превратилась в упрямого ребёнка — ничто не действовало. Когда врач начал обрабатывать раны и делать укол от столбняка, тебе было особенно больно, и ты завопила, что хочешь умереть и родиться заново, лишь бы больше не встречать Ту-гэге. Чем он тебе так насолил? Я чуть не зажала тебе рот! А Ту-гэге всё равно терпеливо держал тебя и успокаивал.
«Родиться заново»? Я так легко это произнесла вслух? Меня охватил страх — вдруг кто-то заподозрит правду?
— Я бредила от жара, всё, что говорила, не в счёт.
— Конечно, не в счёт! Ты даже заставила Ту-гэге пообещать, что если у него будет дочь, то назовёт её Ту Нанкин! Он даже согласился. Почему именно Нанкин? Тебе нравится этот город? Хотя ты же там никогда не была.
В диалекте Наньшуй звуки «н» и «л» не различаются, и от всей этой болтовни про «Нанкин» у меня закружилась голова. Внезапно до меня дошло: неужели я действительно сказала, что дочку надо назвать Ту Ланьцзин? Я мгновенно нырнула под одеяло и через несколько минут осторожно высунула оттуда лишь половину лица, робко поглядывая на Лун Юйлинь. В её глазах читалась лишь искренняя забота, никаких подозрений — и я немного успокоилась.
— А где сейчас Ту-гэге?
— Ушёл на пары, как только увидел, что ты уснула. Старший брат вообще молодец: ты так тяжело больна, а он даже не пришёл. Ту-гэге смог прийти, а он нет?
— Умэй, постарайся понять старшего брата. Для преподавателя пропустить занятие — совсем не то же самое, что для студента.
Благодаря здоровому телу, доставшемуся мне во второй жизни, выздоровление шло стремительно. После нескольких часов капельницы в больнице я уже чувствовала себя на семьдесят процентов лучше. Когда вечером пришёл забирать меня старший брат, я уже строила планы, что приготовить на ужин.
Обычно, когда тётушка водила нас троих за покупками, торговцы всегда хвалили Лун Юйлинь за красоту, Умэй за миловидность, а про меня лишь смущённо бормотали: «У этой девочки такое крепкое здоровье!» Поэтому, когда «крепкое здоровье» вдруг заболело, тётушка была вне себя от тревоги и настаивала, чтобы я осталась дома на карантине.
Я не пошла на работу, и Лун Юйлинь тоже решила не идти. Но по её виду было ясно: она, скорее всего, вообще не собирается туда возвращаться.
Завод имел прекрасные перспективы — через три-четыре года он выйдет на рынок мобильных телефонов. Уходить сейчас было крайне неразумно.
— Яньцзы, я знаю, что, возможно, не найду работы лучше этой. Но я всё обдумала: у меня и так плохие отношения с коллегами, а теперь ещё и начальство рассердила. Не хочу больше терпеть их презрительные взгляды и унижения. Жизнь и так слишком коротка, чтобы зарабатывать деньги, мучаясь от тоски.
Да, жизнь слишком коротка, чтобы зарабатывать деньги, мучаясь от тоски.
Я притворяюсь девятнадцатилетней девушкой, но внутри по-прежнему живёт расчётливая и циничная женщина средних лет. Мне свойственно взвешивать все «за» и «против», продумывать каждый шаг — не только за себя, но и за других, считая, что делаю им добро.
— Линьлинь, если ты сама всё решила — значит, так и надо. Сейчас у нас нет финансовых проблем, можешь заниматься чем угодно.
Лун Юйлинь решила уволиться, а я, наоборот, получила выгоду. Из-за страшного вида ран на руке мне достались все привилегии, положенные слабому. Чжу Юаньчжана перевели на другую производственную линию. Формально должность осталась прежней, но зарплата и льготы существенно урезали. А его место руководителя экспортной линии, разумеется, досталось мне — своего рода «утешительный подарок» от начальника Чжана за молчание.
Это повышение случилось почти на полгода раньше, чем в прошлой жизни.
Цзян Чжичжуан: Раздаём конфеты.
Ко мне подбежал беленький пухленький комочек и, обхватив мои ноги, сладко затянул:
— Мама, мама!
Мне стало неловко. Я не решалась оттолкнуть её, лишь осторожно пыталась разжать её пальчики. Ведь я всего лишь девятнадцатилетняя девушка, а вовсе не твоя мама!
— Мама, ты меня бросаешь? Я же Лань Цзин!
Комочек заплакал и ещё крепче прижался ко мне.
Ах да, Лань Цзин… Похоже, это и правда моя дочь.
Я наклонилась и подняла малышку на руки. Её лицо, усыпанное соплями, тёрлось о мою одежду.
Свекровь, увидев Лань Цзин, всегда вздыхала: «Девочка вся в тебя — и ростом, и полнотой». Хорошо хоть глаза красивые, но и те — только один. Один глаз с двойным веком, другой — с одинарным, да ещё и разного размера. После очередного такого вздоха мне хотелось возразить: почему она не говорит, что маленький глаз с одинарным веком — точная копия глаза её сына? Позже Лань Цзин подросла, фигура вытянулась, одинарное веко превратилось в двойное, и она стала настоящей красавицей. Тогда свекровь тут же заявила, что девочка унаследовала внешность Ту Юйхуая. Короче говоря, всё хорошее — от их семьи, а всё плохое — из-за меня. Свекровь недолюбливала меня всеми фибрами души.
Маленькая Лань Цзин обнимала меня и звонко звала «мама», рассказывая о событиях в детском саду. Я ничего не понимала в этих занятиях и боялась случайно сказать что-то не то, поэтому лишь делала вид, что мне неинтересно. Голосок дочки постепенно стал тише, и вскоре она перестала делиться со мной новостями из садика.
Лань Цзин ходила в ведомственный детский сад благодаря связям свекрови и свёкра. Большинство детей там были либо коренными жителями Мо Чэна, либо из новых богатых семей.
Я пыталась подружиться с другими родителями и даже водила Лань Цзин на детские праздники. Дочка веселилась от души, а мне было неуютно: я ничего не понимала в их разговорах. Пока я выбирала одежду по качеству, они обсуждали бренды. Я только привыкла к горьковато-сладкому вкусу шоколада, а они уже спорили о проценте какао. Я заставляла себя пить кофе, стараясь не морщиться, а они сетовали, что зёрна недостаточно хорошо обжарены.
Я упорно училась, упорно догоняла, но всегда оказывалась на шаг позади.
http://bllate.org/book/11634/1036746
Готово:
