Забыв о прежней нежности в постели, Цзинъань и тот мужчина отчаянно толкались друг с другом — оба явно стремились первыми ухватиться за лиану и выбраться из пещеры.
Мужчина всё же оказался сильнее. Одним резким толчком он опрокинул Цзинъань на спину так, что она распласталась по земле.
Не обращая внимания на сползающую одежду и обнажённое тело — ведь вокруг никого не было! — Цзинъань вцепилась зубами в руку мужчины, уже тянущегося к лиане, и со всей силы ударила ногой в самое уязвимое место, сбив его с ног.
После яростной потасовки Цзинъань, благодаря своей свирепости и решимости, всё-таки добралась до лианы. Взбираясь вверх, она насмешливо взглянула на корчащегося от боли мужчину внизу и мысленно прокляла: «Проклятый мужчина! Чтоб тебе пусто было, раз ты думал только о себе!»
Однако ей не удалось подняться и на несколько шагов, как Сун Чу Юй, давно поджидавшая под сводами пещеры, блеснула серебряными ножницами — хлоп!
Бедная Цзинъань даже пикнуть не успела и с грохотом шлёпнулась прямо на живот того самого мужчины, который как раз пытался подняться.
— Сука! — завопил он, как зарезанный поросёнок, и со всей силы пнул белую округлость её ягодицы.
Цзинъань вскрикнула:
— А-а-а!
Ударившись лбом о угол кровати, она прижала руку к ране, из которой уже сочилась кровь. Подняв голову, она вдруг столкнулась взглядом с парой сверкающих тигриных глаз.
— А-а-а!
Крик, звон разбитой посуды, рык тигра — мгновенно всё внутри пещеры превратилось в хаос.
И лишь когда холодная тигриная лапа легла прямо на грудь Цзинъань, та почувствовала, как волосы на теле встали дыбом, и издала такой пронзительный вопль, что испугала бесчисленных ворон, взлетевших с деревьев.
Лишь тогда оба — и Цзинъань, и мужчина — наконец осознали происходящее. Визжа и крича, они бросились прочь из пещеры.
Тигрёнок же остался на месте, с невинным выражением взглянул на свою лапу и подумал: «А что я такого сделал?»
А снаружи, точно рассчитав время, Сун Чу Юй уже разожгла огромный костёр по обе стороны дороги.
Пламя взметнулось к небу, клубы густого дыма окрасили всё вокруг в багровый цвет.
Этот пожар быстро заметили и доложили дальше, так что даже отдыхавшая в особняке принцесса Чжугэ Минь приказала своему доверенному евнуху Хай Шоу отправиться проверить обстановку.
Поэтому, когда Цзинъань и мужчина выбежали наружу, они увидели лишь бушующее пламя и даже не задумались, почему именно этот путь остался свободен и нетронутым огнём.
Слишком заняты были спасением, чтобы прикрыть наготу. И потому для всех, кто прибыл вскоре после них, зрелище предстало как бегство голых любовников!
К счастью, огонь быстро потушили, и никто посторонний не пострадал. Цзинъань и мужчину переодели и препроводили в ярко освещённый зал.
— Господин Линь! — евнух Хай Шоу сразу узнал в мужчине Линь Чуна, заместителя министра чинов по делам персонала.
Будучи опознанным, Линь Чунь лишь неловко улыбнулся в ответ, чувствуя, как земля уходит из-под ног от стыда.
Поскольку дело касалось высокопоставленного чиновника, в монастыре не стали сильно вникать в подробности его участия.
Но Цзинъань, будучи одной из старших монахинь обители и учитывая присутствие принцессы, нельзя было просто так отпустить.
Настоятельница Ляочэнь, глубоко опозоренная случившимся, хотела было приговорить её к утоплению, дабы предостеречь остальных.
Однако принцесса лично заступилась за неё. В итоге Цзинъань назначили порку — после которой она едва осталась жива — и изгнали из монастыря.
Что до пожара на заднем склоне горы, то расследование ничего не выявило, и дело закрыли.
А ту пещеру Сун Чу Юй ещё до своего ухода тщательно очистила. Всякий след исчез бесследно, будто ветер сдул даже память о происшествии.
Когда весть о наказании Цзинъань дошла до Сун Чу Юй, было уже следующее полдень.
Тёплый солнечный свет озарял дворик. Сун Чу Юй помогала няне Ли устроиться на стуле, чтобы та могла погреться на солнышке.
— Эта монахиня оказалась такой… такой… — няня Ли запнулась, не решаясь произнести вслух те два слова, что вертелись у неё на языке, и слегка покраснела.
— В большом лесу всякая птица водится! — беззаботно улыбнулась Сун Чу Юй и направилась в дом за вещами, чтобы повесить их на просушку. После стольких лет во влажной келье одежда наконец-то увидит солнце.
Расправившись с обидчиками, она думала: через некоторое время, как только няня Ли поправится, они уедут отсюда.
— Госпожа, позвольте мне самой, — с тревогой в голосе сказала няня Ли, видя, как Сун Чу Юй развешивает бельё.
Сун Чу Юй мягко усадила её обратно:
— Няня, ведь этой весной мне исполнится четырнадцать.
Няня Ли замерла, словно поражённая. Четырнадцать лет… Они уже целых четырнадцать лет живут в этом монастыре. Она тяжело вздохнула: из дома генерала так и не пришло весточки о том, чтобы забрать госпожу обратно.
— Великие дома — великими почестями, но и снаружи жизнь хороша. По крайней мере, научилась полагаться на себя, а не зависеть от других, — сказала Сун Чу Юй. Эти слова были не просто утешением для няни — они отражали опыт её прошлой жизни.
— Главное — чтобы сердце радовалось! Где бы ни была — лишь бы счастлива! — Солнечные лучи, играя на её лице, придавали улыбке тёплый, золотистый оттенок и особую изящную грацию.
Глядя на эту улыбку и знакомые черты лица, няня Ли невольно вспомнила ту благородную, светлую женщину, чья красота напоминала восходящее солнце. Черты Сун Чу Юй, её решительность и жизнерадостность так напоминали покойную госпожу.
Заметив, о ком думает няня, Сун Чу Юй молча и осторожно закончила развешивать вещи, не желая тревожить её воспоминания.
Когда настало время обеда, Сун Чу Юй вынесла старый деревянный стол, расставила миски и палочки. Под ярким весенним солнцем, вдыхая аромат цветущих персиков, они с удовольствием принялись за простую, но вкусную трапезу.
Однако это спокойствие продлилось недолго. Вскоре в их сторону, запыхавшись и торопясь, побежала одна из младших монахинь.
— Госпожа Сун! — задыхаясь, выкрикнула она.
«Госпожа Сун?» — Сун Чу Юй чуть приподняла бровь. В монастыре с ней никогда не обращались так вежливо. Обычно её звали просто «эй!» или «ты там!». Такое уважение казалось странным — неужели солнце взошло с запада?
Она подняла глаза к небу, проверяя направление. Монахиня последовала её взгляду, поняла намёк и смущённо улыбнулась:
— К вам приехали из дома.
В отличие от спокойной Сун Чу Юй, няня Ли была вне себя от радости и чуть не упала со стула.
— Осторожнее, няня! — Сун Чу Юй вовремя подхватила её.
Но няня уже не слушала. Дрожащим от волнения голосом она спросила у монахини:
— Неужели приехали забрать госпожу домой?
Монахиня кивнула.
— Госпожа, слышите? Из дома Сун приехали за вами… Я всегда знала! Вы ведь дочь главного рода, настоящая принцесса Наньаня… — Няня Ли крепко сжала руку Сун Чу Юй, так что на белой коже остались красные следы.
Сун Чу Юй, будто не замечая этого, терпеливо гладила её по руке, улыбаясь — улыбкой, в которой отражалась радость старой служанки.
— Это госпожа с небес хранит нас! Это госпожа с небес хранит нас! — Няня Ли, подняв глаза к небу, плакала и смеялась одновременно, словно сошедшая с ума от счастья.
Сун Чу Юй кивала в ответ на её восторженные вопросы, но в душе её мысли были спокойны, как безветренное озеро: «Тринадцать лет не вспоминали обо мне, а теперь вдруг прислали людей — да ещё и сразу за мной. Причина явно не в том, что вдруг вспомнили, будто у них есть дочь по имени Сун Чу Юй».
Оправившись от первого порыва радости, няня Ли успокоилась и, прихрамывая, весело отправилась собирать вещи для дороги.
На самом деле, брать было почти нечего — лишь немного провизии и фляга с водой.
— Няня, пока намерения посланцев не ясны, будьте осторожны во всём, — сказала Сун Чу Юй. Она не хотела охлаждать пыл старой служанки, но внезапность всего происходящего казалась подозрительной.
Слова Сун Чу Юй привели няню в чувство. Та кивнула, поняв намёк.
За ней приехали один возница, две служанки и два охранника.
Увидев Сун Чу Юй, они учтиво поклонились, но больше ни слова не сказали, лишь с любопытством взглянули на огромный свёрток, почти в половину её роста.
Попрощавшись с настоятельницей, Сун Чу Юй и няня Ли сели в карету.
Колёса застучали по дороге, но в салоне царила мёртвая тишина. Две служанки с длинными лицами сидели, как статуи, не шевелясь уже добрых полчаса.
— Как вас зовут, девушки? — нарушила молчание няня Ли.
— Её зовут Нуаньсян, а меня — Нуаньюй, — коротко ответила одна из них без малейших эмоций в голосе.
Сун Чу Юй, до этого дремавшая с закрытыми глазами, слегка приоткрыла веки и запомнила: в жёлтом — Нуаньсян, помоложе; в зелёном — Нуаньюй, та, что говорила.
«Нуань?» — подумала она про себя. «Холоднее льда!»
— Скажите, госпожа Нуаньюй, госпожа Нуаньсян, в доме, наверное, скоро какие-то важные события? — осторожно спросила няня Ли, пытаясь выведать причину.
Нуаньсян, похоже, хотела ответить, но её тут же одёрнула Нуаньюй, бросив предостерегающий взгляд.
Сун Чу Юй всё заметила, но лишь слегка улыбнулась про себя.
— О делах господ нам, слугам, не пристало судачить, — сухо ответила Нуаньюй.
Няня Ли смутилась и замолчала.
Сун Чу Юй лёгким движением погладила её по руке в утешение.
Следующая остановка — город Цинчэн, ближайший к столице. Город славился живописными пейзажами, окружённый горами и реками, особенно знаменитыми соснами и бамбуковыми рощами, отчего и получил своё название.
Когда они добрались до города, уже начало темнеть.
Ночная жизнь Цинчэна была оживлённой: едва солнце село, улицы заполнились огнями, разносчиками и торговцами. В воздухе витали ароматы персикового вина и свежеприготовленной еды, возбуждая аппетит.
Именно в этот момент Сун Чу Юй приподняла занавеску и с интересом стала оглядываться по сторонам.
Сидевшая рядом няня Ли с грустью смотрела на её оживлённое лицо: за тринадцать лет в монастыре госпожа ни разу не видела этого яркого мира.
А две служанки, сидевшие по другую руку, явно презрительно скривились, думая про себя: «Деревенщина, ни разу не видела города!»
Когда Сун Чу Юй опустила занавеску, она поймала их насмешливые взгляды, но лишь безразлично улыбнулась: зачем тратить силы на тех, кто не стоит внимания?
Закрыв глаза, она снова погрузилась в размышления. Ведь с самого отъезда из монастыря она чувствовала: за ними кто-то следит.
— Госпожа, выходите, сегодня ночуем здесь! — раздался голос Нуаньюй.
Сун Чу Юй первой вышла из кареты, опершись на руки служанок, а затем вернулась, чтобы помочь хромающей няне Ли. Та отказывалась, но Сун Чу Юй настояла.
Служанки вновь презрительно переглянулись: «Не знает своего места, унижается перед слугами!»
— «Ин-кэ-лай»! — Сун Чу Юй взглянула на вывеску гостиницы и вошла вслед за служанками.
Примерно через полчаса после их прибытия у входа в гостиницу остановилась ещё одна карета — скромная снаружи, но роскошная внутри. Из неё вышла благородная, изящная женщина, опершись на руку евнуха.
— Хай Шоу, сегодня ночуем здесь, — сказала она спокойным, но величественным голосом, указывая на вывеску «Ин-кэ-лай».
Евнух почтительно поклонился и помог ей войти внутрь.
Нуаньюй заказала два номера попроще и один люкс.
Люкс, конечно, предназначался Сун Чу Юй, а простые комнаты — для Нуаньсян, Нуаньюй и няни Ли. Два охранника должны были дежурить у двери, охраняя госпожу.
Сун Чу Юй сначала переживала за няню, ведь та ещё не оправилась от ран, но правила этикета не позволяли слуге ночевать в одном номере с госпожой. Добрая Нуаньсян вызвалась присмотреть за няней, за что получила строгий взгляд от Нуаньюй.
Осмотрев интерьер люкса — не роскошный, но уютный и изящный, — Сун Чу Юй плотно закрыла дверь и окна, поставила на пол тот самый огромный свёрток, что привёзла из монастыря, и сначала похлопала его, потом ткнула носком ноги.
Ранее служанки хотели помочь ей с этим свёртком, но она отказалась, поэтому они решили, что внутри что-то очень личное, и с презрением подумали: «Что ценного может быть у девчонки из монастыря!»
Теперь же предмет, подвергшийся таким «пыткам», зашевелился. Из складок выцветшей синей ткани показалось пушистое ухо — белое с тёмно-серыми полосками.
— Маоэр, тебе пора худеть… — Сун Чу Юй села на кровать и потерла уставшие руки.
Тигрёнок, только что выползший из свёртка, едва не свалился с кровати от этих слов, ударившись подбородком о пол.
Поднявшись, он обиженно уселся в углу, явно демонстрируя, что глубоко оскорблён.
— Хотя… ты же мужчина. Пусть лучше будешь крепким! — добавила Сун Чу Юй с улыбкой.
Маоэр фыркнул и отвернулся, давая понять: «Лесть в середине разговора не принимается!»
http://bllate.org/book/10850/972504
Готово:
