Чэн Синь чувствовала себя нехорошо. Она боялась, что, если Чэнь Цзинъжоу задержится слишком надолго, она не выдержит. По характеру Чэн Синь давно бы уже вспылила — стоило бы Чэнь Цзинъжоу заговорить с ней обо всём этом вздоре.
В конце концов, Чэн Синь была персонажем, созданным самой Чэн Синь. Она прекрасно знала, что должна сказать, но чтобы сыграть это живо, естественно и с подлинным чувством, требовался талант, которого у неё не было.
Чэн Синь сглотнула ком в горле и попыталась придать голосу привычную для Чэн Синь резкость:
— Если не хочешь видеть, как я вырву, проваливай из моей кельи.
Чэнь Цзинъжоу опустила голову:
— Я скоро уйду… Просто хотела спросить: эти трое погибших учеников — они как-то связаны с тобой?
— Раз уж ты так прямо спрашиваешь, зачем тогда вообще спрашивать? Или, может, наконец-то нашла законный повод отправить меня в Дом Правосудия и казнить — чтобы исполнить свою многолетнюю мечту и обрадоваться?
— Сяо Синь!
— Не называй меня так. Твоя Сяо Синь умерла десять лет назад. Умерла в тот самый миг, когда выползла из Болота Демонических Земель, содрав кожу и сломав несколько рёбер, вся в крови.
Эти слова словно острый шип вонзились в сердце Чэнь Цзинъжоу. Её тело дрогнуло. В памяти всплыл тот день, когда она читала надгробную речь у пустого надгробия Чэн Синь, а потом увидела свою дочь — ту, чья лампада души уже погасла и которую все считали мёртвой — ползущую к ней из болота. Та была ужасна: вся воняла, плоть гнила до такой степени, что сквозь неё виднелись черви. Её глаза были красны от крови, по лицу текли кровавые слёзы. Она не плакала и не смеялась. Голос её, исцарапанный до хрипоты после безумного крика, звучал теперь спокойно — но это спокойствие было отчаянием, доведённым до полного онемения. Лёгким, почти безразличным тоном она произнесла слова, каждое из которых ранило глубже любого клинка:
— Чэнь Цзинъжоу, раз ты меня не хотела, раз не выбрала меня… зачем тогда родила?
Чэнь Цзинъжоу вздрогнула. Она так тщательно подбирала слова, но всё равно Чэн Синь сразу уловила её замысел.
Не получив ответа, Чэнь Цзинъжоу стало тяжело на душе. Если убийца и правда Чэн Синь, то Чэн Цзиньцюань, будучи таким человеком, вполне способен принести дочь в жертву ради справедливости. Ведь это же его собственная плоть и кровь…
Как она могла допустить такое? Даже если не удастся выяснить правду от Чэн Синь — пусть будет так. Разве мать действительно готова загнать собственную дочь на эшафот?
Голос Чэнь Цзинъжоу стал мягче:
— Я спрашиваю, потому что боюсь за твою безопасность здесь.
Но едва сказав это, она тут же пожалела.
Чэн Синь фыркнула с насмешкой.
Для неё Чэнь Цзинъжоу стала невидимым воздухом. Когда Чэн Синь добралась тряпкой до её ног, та лишь отступила на пару шагов к выходу и продолжила:
— На горе Ланьюэ расцвели цветы цюньсяо. Всю гору покрыло ими. Ночью, при свете полной луны, кажется, будто гуляешь по Млечному Пути. В детстве ты их обожала… Эти цветы цветут раз в десять лет. В прошлый раз, когда они распустились, тебе было вот столько…
Чэнь Цзинъжоу показала рукой примерную высоту.
— Ты тогда устроила целый переполох, требуя, чтобы я испекла тебе пирожки с цветами цюньсяо. Но я была слишком занята и не сделала… А сейчас у тебя есть время? Если да, я отведу тебя посмотреть на эти цветы снова. Обещаю, тебе всё ещё понравится этот вид. И я испеку тебе столько пирожков, сколько захочешь…
Неизвестно почему, но у Чэн Синь защипало в носу. В этот момент она даже почувствовала зависть к Чэн Синь.
Сама она с детства жила у своей тётки-азартной игрницы. Родителей она никогда не видела. С ранних лет старалась не доставлять тётке хлопот. Хотя училась плохо, характер у неё был покладистый. Заработав сто юаней, семьдесят отдавала тётке. Та никогда не говорила с ней так ласково — ведь у неё были две родные дочери. Чэн Синь всегда ела и пользовалась тем, что оставалось после них.
Никто из взрослых никогда не обращался с ней так осторожно, не старался быть добр к ней, опасаясь её реакции.
Но, несмотря на все эти мысли, Чэн Синь сохранила привычную для персонажа холодность:
— Оставь их для Чэн Жаня. Пускай он их и ест.
Чэн Жань — тот самый младший брат, за которого Чэнь Цзинъжоу так отчаянно боролась, но всё равно не смогла спасти.
— И можешь, наконец, убираться? Куда я протру — ты туда и наступишь. Ты специально пришла мешать мне и выводить из себя? Чэнь Цзинъжоу, у тебя вообще совести нет? Я сказала «уходи» — ты не слышишь?
Сверху раздался лёгкий вздох.
Когда Чэн Синь подняла голову, перед ней уже никого не было.
Выходя, Чэнь Цзинъжоу столкнулась с Фу Юэ, которая спешила к пещере Чэн Синь с корзинкой в руках. Увидев Чэнь Цзинъжоу, Фу Юэ тут же приняла более сдержанную осанку, подошла мелкими шажками и поклонилась:
— Ученица приветствует госпожу.
Чэнь Цзинъжоу бегло взглянула на неё:
— Пришла проведать свою двоюродную сестру?
— Да.
— Это что, чжуго?
— Только что собрала.
— Часто ли вы общаетесь с сестрой в последнее время? Завела ли она новых друзей? — Чэнь Цзинъжоу вспомнила, что Чэн Синь вдруг начала убирать келью, а в углу даже не появилось новых шкур животных. — Или, может, её нрав стал мягче?
Фу Юэ уставилась себе на переносицу и осторожно ответила:
— Обычно пишу первой я. Сестра сама почти не связывается. Новых друзей, кажется, не завела. Со мной она немного терпимее, чем с другими учениками.
Чэнь Цзинъжоу внимательно посмотрела на Фу Юэ:
— Не корми её постоянно этими чжуго. Они холодные по своей природе и не подходят её конституции. Раз она к тебе благосклонна, постарайся направлять её на верный путь. Через два дня малый турнир секты. Если не займете призовых мест — ничего страшного. Но в следующий раз надеюсь увидеть ваш прогресс.
Фу Юэ ещё ниже опустила голову, чувствуя себя виноватой:
— Поняла, госпожа.
— Иди.
Чэнь Цзинъжоу обошла Фу Юэ и вскоре исчезла на горе Циюэ.
Фу Юэ вытерла холодный пот со лба. Хотя Чэнь Цзинъжоу приходилась ей двоюродной тётей, та всегда держалась с ней холодно и отстранённо. До поступления в секту Цинъюэ Фу Юэ называла её «тётей», но с тех пор, как стала ученицей, перестала.
Перед ней Чэнь Цзинъжоу всегда вызывала сильное напряжение.
* * *
На горе Циюэ росли в основном бамбуки.
Один за другим, они превращали гору в бескрайнее зелёное море.
Хань Цзюйюань вернулся в свою пещеру глубокой ночью. Казалось, он где-то побродил перед возвращением.
Подойдя к защитному барьеру у входа, он бросил взгляд на корзинку, стоявшую снаружи. Чжуго в ней были вымыты дождём, но затем целый день пролежали под палящим солнцем — теперь они сморщились, потеряли сочность, а вокруг уже кружили мелкие мошки.
Хань Цзюйюань лишь мельком взглянул на них и вошёл внутрь, сняв запечатление.
Он сел за каменный стол, положил ладонь на поверхность и задумчиво посмотрел вперёд. Потом разжал пальцы — на стол покатилось яйцо.
Простое яйцо.
Неизвестно чьё — возможно, какой-то птицы.
Он просто гулял и, видимо, поймал это яйцо где-то по пути.
Хань Цзюйюань пристально смотрел на него, в глазах мелькали растерянность и недоумение.
— Инстинкт заботы о птенце, — пробормотал он тихо, без причины и адресата.
Его взгляд устремился куда-то далеко, хотя перед ним лежало только яйцо.
Затем он поднял руку, и из ладони начала сочиться чёрная дымка, тёплая на ощупь.
— Так оно вылупится?
Целый час Хань Цзюйюань вкладывал в яйцо свою демоническую энергию, но оно оставалось без движения.
Взгляд его потемнел. Он уже собрался продолжить, как вдруг почувствовал знакомое присутствие, приближающееся к его пещере. Сквозь барьер донёсся мягкий голос:
— Хань Цзюйюань, ты дома? Свет ещё горит. Надеюсь, я не помешала?
Хань Цзюйюань спрятал яйцо в сумку-хранилище и вышел наружу.
* * *
Чэн Синь снова решила воспользоваться случаем и принесла Хань Цзюйюаню чжуго.
Увидев, как Фу Юэ снова несёт корзинку с чжуго, в голове Чэн Синь зародилась дерзкая идея.
Фу Юэ всегда появлялась в самый подходящий момент с этими сладкими плодами. Для Чэн Синь она давно стала милым существом, но всё же Чэн Синь отправила её прочь.
Сначала она тщательно убрала келью, потом вымыла чжуго и стала ждать глубокой ночи — того времени, когда мир погружается в тишину, сердца становятся мягкими, а души — особенно восприимчивыми к чувствам.
Пока она ждала, мысли её метались то к себе, то к другим, пока, наконец, луна не взошла в зенит. Тогда, затаив дыхание и с замиранием сердца, она направилась к пещере Хань Цзюйюаня.
Когда Хань Цзюйюань вышел, за его спиной струился свет из пещеры, а перед ним лежал лунный свет, льющийся с огромной полной луны.
Его фигура ростом под метр восемьдесят полностью заслонила Чэн Синь своей тенью. Она подняла глаза и с восхищением подумала, что пятнадцатилетний Хань Цзюйюань уже обладает столь совершенной внешностью и лицом, способным свести с ума любую девушку.
Она широко улыбнулась:
— Сяо Юань, сестра снова принесла тебе чжуго!
Хань Цзюйюань чуть склонил голову. Чэн Синь проследила за его взглядом и увидела те самые жалкие, высохшие и сморщенные чжуго, нетронутые снаружи.
— Я не ем их, — сказал он.
Чэн Синь умела читать людей и ловко пользовалась любой возможностью.
После дневного разговора, где Хань Цзюйюань дал ей едва уловимое согласие, она почувствовала себя увереннее. Ей казалось, что она уже поняла характер пятнадцатилетнего Хань Цзюйюаня. Пока не задеваешь его, он не тронет и тебя. Но стоит проявить доброту — он растеряется, засомневается, растеряет уверенность. Ведь у него совершенно нет опыта в общении с доброжелательностью. В такие моменты он оказывался в пассивной позиции, и Чэн Синь могла легко манипулировать им в определённых рамках.
Она проигнорировала его отказ. Пока убирала келью, она даже перечитала свои старые книги по психологии: «Микровыражения лица», «Психология поведения», «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей».
Каким бы холодным ни был Хань Цзюйюань и как бы жестоко ни поступал, у него оставалась одна фатальная слабость в этом возрасте — ему всего пятнадцать! Перед такой «социальной акулой», как Чэн Синь, он всё ещё ребёнок!
К тому же его восприятие мира серьёзно искажено. В голове у Чэн Синь уже зрело около сотни стратегий, как его «завоевать».
Она внезапно протянула руку и, не дав ему опомниться, поправила ему воротник.
Хань Цзюйюань слегка нахмурился.
Не дожидаясь его реакции, Чэн Синь естественно опустила руку, будто не заметив перемены в его выражении лица, и мягко сказала:
— Сяо Юань, можно мне войти? На улице холодно.
Прошло примерно три удара сердца, прежде чем Хань Цзюйюань кивнул.
Чэн Синь вошла вслед за ним, и он закрыл защитный барьер.
Из кольца-хранилища она достала изящное нефритовое блюдо, высыпала на него часть чжуго и поставила между ними. Затем извлекла графин и два нефритовых бокала.
В тот же миг в ноздри Хань Цзюйюаня ударил сладковатый, с лёгкой остротой, странный аромат. Он снова слегка нахмурился.
Чэн Синь налила по бокалу каждому и протянула один ему. С загадочной улыбкой она спросила:
— Сяо Юань, ты когда-нибудь пробовал вино?
Хань Цзюйюань покачал головой.
Возможно, свет в его пещере был слишком тёплым, но в этот момент Чэн Синь почувствовала, будто видит сон. Честно говоря, теперь, когда страх перед Хань Цзюйюанем исчез, она ощутила неожиданное спокойствие и даже позволила себе насладиться красотой юноши. С чисто эстетической точки зрения, Хань Цзюйюань был самым безупречным мужчиной из всех, кого она видела. Он был чертовски красив, и ей очень нравилась его внешность.
Поэтому её весёлый тон был искренним, а не притворным.
Увидев, что он отрицательно качает головой, Чэн Синь придвинулась ближе:
— Сяо Юань, послушай. В жизни обязательно нужно уметь пить вино. Попробуй глоток — вкусно.
Хань Цзюйюань снова покачал головой:
— Я не буду. Сестра, если хочешь выпить — пей сама.
Чэн Синь знала меру и не настаивала. Она съела чжуго и отхлебнула немного сакурового вина, после чего с наслаждением выдохнула:
— Ах!
Хань Цзюйюань снова нахмурился.
Чэн Синь подвинула к нему блюдо с чжуго:
— Сяо Юань, тогда съешь хотя бы одно чжуго.
http://bllate.org/book/9524/864233
Готово:
