— Этого… этого не может быть! — дрожащими пальцами Цзян Жуань коснулась лица Яо-яо. Лицо принадлежало Чжо-чжо, но написанные иероглифы были выведены почерком её собственной дочери — строгим, изящным стилем Лю, который уж точно не могла создать неграмотная Чжо-чжо!
Она не могла понять происходящего и не смела верить, но в глубине души уже робко пробуждалась надежда.
Если… если её дочь всё ещё жива, пусть даже под чужим обличьем…
Яо-яо вновь сжала ладонь матери правой рукой, а левым указательным пальцем начертала на ней: «Никому не говори, особенно отцу!»
— А-а! — вырвался у Цзян Жуань испуганный возглас. Она резко притянула Яо-яо к себе и крепко-накрепко обняла, будто боясь, что та исчезнет. Слёзы хлынули рекой, неудержимо, как прорванная дамба.
Это её дочь!
Никто не знал, что её дочь на самом деле левша. В детстве она упрямо писала левой рукой, и сколько Цзян Жуань ни пыталась переучить — ничего не помогало. В конце концов мать сдалась и стала обучать дочь писать обеими руками: на людях — правой, а дома — как угодно.
Су Чжаодэ требовал, чтобы дочь освоила стиль Лю — круглый, строгий и благородный, идеально отражающий достоинство и изящество настоящей благородной девы.
Правой рукой дочь писала прекрасный стиль Лю, а левой — тот, что любила по-настоящему: стиль Шоуцзинь — изящный, стройный, с чёткими, как сталь, линиями, полный величия и силы, непревзойдённый никем.
Никто, кроме её дочери, не мог левой рукой написать такой стиль Шоуцзинь. Уж тем более неграмотная Чжо-чжо.
Это действительно её дочь!
Её Яо-яо вернулась!
Яо-яо прижалась лицом к матери и изо всех сил сдерживала слёзы.
Страх перед смертью, боль от предательства родного отца, тревога последних дней — всё это заставляло её рыдать в материнских объятиях, но она не смела. Ведь отец был совсем рядом. Если он узнает, что она жива, то непременно убьёт её — и, возможно, погубит мать.
Яо-яо уже достала платок, чтобы вытереть слёзы матери, как вдруг услышала знакомые шаги на лестнице.
Она в ужасе вскочила. Не успев ничего объяснить, лишь крепко сжала руку матери, вырвалась из объятий и, подобрав юбку, стремглав юркнула в тот же угол, где пряталась раньше.
Цзян Жуань на мгновение замерла, а затем тоже услышала шаги Су Чжаодэ. Вспомнив слова дочери, начертанные на ладони — «особенно отцу!» — она похолодела. Ледяной холодок пробежал по позвоночнику и вонзился прямо в грудь.
Шаги приближались. Цзян Жуань бросилась к Башне вечных лампад, обхватила руками каменную колонну и зарыдала:
— Моя Яо-яо, как же ты могла быть такой жестокой!
— Госпожа, — раздался за её спиной усталый голос Су Чжаодэ, — вы едва оправились после болезни, берегите здоровье. Пора возвращаться.
Цзян Жуань не хотела уходить. Ей не терпелось узнать правду, задать дочери тысячу вопросов.
— Господин, возвращайтесь в поместье одни. Я хочу ещё немного побыть здесь с дочерью.
Лицо Су Чжаодэ слегка потемнело.
— Мы же договорились: зажжём лампаду и сразу уедем. Наша старшая законнорождённая дочь трагически погибла, и я обязан показать скорбь отца. Поэтому и приехал сюда. Но император только что вернулся в столицу, в канцелярии куча дел — я не могу целый день торчать здесь.
Цзян Жуань подняла глаза и посмотрела на мужа. Семя сомнения, только что посеянное, за считаные мгновения выросло в могучее дерево.
Она управляла внутренними делами поместья Су и была далеко не наивной женщиной. Давно уже мучили вопросы: почему Су Мэнсюэ бросилась спасать Яо-яо, хотя между сёстрами не было дружбы? Почему Байчжи, отлично плававшая, не смогла вытащить Яо-яо из воды? Почему именно в тот момент у павильона на озере никого не было?
На все эти вопросы Су Чжаодэ находил убедительные объяснения. А она, раздавленная горем, больная и слабая, поверила ему.
Но теперь её собственная дочь явно избегает отца.
Неужели он поспешно переехал из старого поместья, пока она болела, под предлогом «не выносить воспоминаний», потому что совесть его мучает?
Что он наделал?!
Цзян Жуань впилась ногтями в ладонь так, что на белой коже остались кровавые полумесяцы, но лицо её оставалось спокойным — лишь печальным и холодным.
— Здесь нет посторонних. Нам не нужно изображать любящую пару. Я останусь здесь с Яо-яо. Господин может возвращаться один.
— Ты!.. — Су Чжаодэ покраснел от гнева, резко взмахнул рукавом и ушёл. — Делай что хочешь!
Он стремительно покинул башню. Лишь когда его сердитые шаги окончательно стихли, Яо-яо осторожно вышла из укрытия.
Цзян Жуань тут же схватила её за руку:
— Ты… ты правда…
Яо-яо сжала её ладонь и начертала: «Осторожно, стены имеют уши».
Цзян Жуань вздрогнула. Она была так взволнована, что чуть не утратила бдительность. Даже если бы Су Чжаодэ и вправду был добрым отцом, она всё равно не осмелилась бы сразу рассказать ему о чуде перевоплощения — слишком странно и опасно это звучало. А уж если дочь погибла при столь подозрительных обстоятельствах, то Су Чжаодэ стоит опасаться вдвойне.
В храме Шаньцзюэ постепенно прибывали паломники, у башни появились монахи — скоро сюда обязательно кто-нибудь заглянет. Цзян Жуань потянула дочь за руку:
— Пойдём в гостевые покои, там поговорим.
Хотя Су Чжаодэ не собирался задерживаться в храме, для него всё же подготовили гостевые покои. Цзян Жуань вывела Яо-яо из башни. Несколько служанок тут же окружили их, удивлённо взглянув на Яо-яо. Все они знали Чжо-чжо, но не понимали, как она оказалась в храме Шаньцзюэ.
За стволом большого дерева прятался Тао Цзиньси. Выглянув из-за ствола и увидев, что сестра уже встретилась с госпожой Су, он радостно улыбнулся, обнажив два острых клычка.
Яо-яо помахала ему рукой. Тао Цзиньси весело бросился бежать, но вдруг вспомнил, что нельзя вести себя несдержанно перед госпожой Су, и замедлил шаг, стараясь держаться с достоинством.
Яо-яо с трудом сдержала улыбку и погладила его по голове.
— Этот юный господин — родственник Чжо-чжо? — спросила Цзян Жуань.
Тао Цзиньси кивнул:
— Меня зовут Тао Цзиньси. Чжо-чжо — моя старшая сестра.
Цзян Жуань всё поняла: значит, Тао Цзиньси сопровождал дочь в храм. Она улыбнулась:
— Мне нужно поговорить с твоей сестрой. Не хочешь ли пройти с нами в гостевые покои, юный господин?
Тао Цзиньси кивнул:
— С вашего позволения, госпожа Су.
Все направились в гостевые покои. Цзян Жуань увела Яо-яо в западную комнату, велела никого не пускать и плотно закрыла дверь.
Служанки остались в главной комнате с Тао Цзиньси. Они никогда не видели младшего брата Чжо-чжо — в поместье Су были лишь две девушки, но не было сыновей. Юноша оказался таким красивым и благовоспитанным, что все тут же засуетились вокруг него: наливали чай, подавали сладости, даже очищали для него кедровые орешки из храма Шаньцзюэ. Тао Цзиньси покраснел до ушей.
У Цзян Жуань было бесконечно много вопросов, но важнее всего было одно:
— Ты… ты точно она?
Яо-яо кивнула, усадила мать за стол и, окунув палец в чай, написала на поверхности: «Мама, я правда Яо-яо».
Почерк на столе был куда чётче, чем на ладони, — и это был почерк её дочери! Цзян Жуань прикрыла рот ладонью, тихо вскрикнула и снова крепко обняла Яо-яо.
Мать и дочь плакали, прижавшись друг к другу. Слёзы, полные горя и радости, стекали по их щекам и падали на плечи одна другой.
Опасаясь подслушивания, они не позволяли себе рыдать вслух. Поплакав немного, Цзян Жуань подняла голову и тихо спросила:
— Расскажи, что случилось?
Яо-яо, как в детстве, потерлась щекой о материнскую руку, уютно устроилась у неё на коленях и одной рукой начала писать на столе: как Су Мэнсюэ и Байчжи вместе удерживали её под водой.
Цзян Жуань представила, какой ужас и отчаяние испытывала дочь на дне озера, и сердце её разрывалось от боли.
— Су Мэнсюэ! Как она посмела! Я давно подозревала, что она замешана, но твой отец уверял, будто она бросилась тебя спасать!
Скрежеща зубами, она добавила:
— И эта Байчжи! Говорила, что простудилась и перепугалась, из-за чего болела пять-шесть дней и умерла. Я чуть не сочла её верной служанкой!
— Байчжи умерла?
Цзян Жуань кивнула:
— Говорят, от простуды, но, скорее всего…
Яо-яо покачала головой:
— Отец её устранил.
Цзян Жуань прильнула губами к уху дочери и прошептала:
— Значит, он тоже причастен?
Яо-яо написала, как пришла в поместье Су, чтобы дождаться возвращения отца, и вдруг вспомнила, как Чжо-чжо видела, что Су Чжаодэ холодно наблюдал, как её топят.
Цзян Жуань задрожала всем телом и прошипела сквозь зубы:
— Он, вероятно, сделал гораздо больше, чем просто смотрел! Чтобы незаконнорождённая дочь днём, при свете дня, убила старшую законнорождённую в собственном доме — без молчаливого согласия и помощи главы семьи это невозможно!
После свадьбы у них с Су Чжаодэ было немного времени искренней близости. Он не раз клялся ей: «Ты будешь моей единственной на всю жизнь». Но с рождением дочери в его гареме стало появляться всё больше наложниц. Он оправдывался: «Нужен сын. Как только родится наследник, всех их прогоню». Однако за все эти годы у него родилась лишь одна незаконнорождённая дочь — Су Мэнсюэ, и лишь мать Су Мэнсюэ, госпожа Пань, получила статус наложницы.
Они с Су Чжаодэ давно жили врозь, сохраняя лишь внешнее благопристойство. Она управляла внутренними делами поместья Су исключительно ради дочери: пока она занимала место законной жены, её дочь оставалась старшей законнорождённой наследницей рода Су.
Но она и представить не могла, что Су Чжаодэ способен поднять руку на собственную дочь.
Яо-яо прижалась к матери:
— Мама, за что… за что он хотел моей смерти? Если бы я провинилась, он мог бы наставить меня, отругать, даже наказать по закону дома — я бы всё приняла. Но зачем убивать, не щадя пятнадцатилетней привязанности отца и дочери?
— Не знаю. Видимо, решил, что это выгоднее, — ответила Цзян Жуань. И сама не могла понять: дочь — старшая законнорождённая, да ещё и невеста принца Инъу. Какой резон у Су Чжаодэ убивать её?
Цзян Жуань с ненавистью сжала кулаки:
— Каковы бы ни были причины, они с дочерью убили мою Яо-яо. Они мои враги!
Яо-яо поспешно написала:
— Мама, ни в коем случае не вступай с ним в открытую вражду! Если он смог убить меня, то не пощадит и тебя!
Цзян Жуань погладила плечи дочери:
— Яо-яо, я не могу его простить.
Яо-яо написала:
— Я тоже не могу его простить. Он дал мне жизнь — я вернула её ему. Теперь мы квиты. Мама, не вступай с ним в конфликт ради меня. Я хочу лишь одного — чтобы ты была в безопасности.
Цзян Жуань задумалась. Если она вдруг разорвёт с Су Чжаодэ отношения, он непременно заподозрит неладное. А ей так хочется быть рядом с дочерью, что она не сможет скрыть своих чувств — и тогда Су Чжаодэ обратит внимание на Яо-яо.
— Я пока не стану разрывать с ним отношения, — сказала она. — Но жить в переулке Шуанлю больше не хочу. Вернусь в старое поместье на улице Таохуа. Там ближе к вам с Цзиньси.
Яо-яо написала:
— Боюсь, Су Чжаодэ не захочет возвращаться.
Цзян Жуань презрительно фыркнула:
— Именно потому, что на душе у него кошки скребут, он и сбежал, пока я была больна, прикрывшись фразой «не выношу воспоминаний». Наверное, стоит взглянуть на озеро — и перед глазами встаёт его преступление! Пусть не возвращается. Я сама перееду в старое поместье и не буду мучиться, глядя на него.
Яо-яо удивлённо написала:
— Мама собираешься жить отдельно? Будете делить имущество?
Цзян Жуань покачала головой:
— Формального раздела имущества не нужно. Обычно его проводят ради детей, а у меня в поместье Су больше нет ничего, что меня держало бы. Я просто заберу своё приданое и перееду в старое поместье. Пока будем жить отдельно, а когда представится возможность — подам на развод.
— А кто будет вести хозяйство в поместье Су?
— Пусть кто угодно ведёт! — сказала Цзян Жуань. — Раз Яо-яо больше там не живёт, зачем мне заботиться о порядке в доме Су?
Яо-яо задумалась. С её рождения мать и Су Чжаодэ жили врозь, внешне изображая любящую пару, а на деле — холодно и отчуждённо. Как говорила мать, у Су Чжаодэ есть и другие женщины, и другие дочери, а у неё — только Яо-яо. Раз Су Чжаодэ оказался таким жестоким, она не может спокойно смотреть, как мать остаётся с ним.
— Развод — хорошая идея, — написала она, — но действуй осторожно. Нужно дождаться подходящего момента.
Мать и дочь договорились и вместе сели в карету, чтобы вернуться в столицу.
Цзян Жуань не могла нарадоваться: дочь, которую она считала мёртвой, снова рядом. Она не хотела расставаться с ней ни на миг, но сначала ей нужно было вернуться в переулок Шуанлю.
http://bllate.org/book/8673/794096
Готово:
