— Хм, ловкач, — проворчал император Канси, чувствуя досаду. Ему было больно за собственного наследника. Да, ради укрепления трона и стабильности государства он сначала выдвинул первого агэ, чтобы создать противовес, а затем намеренно сделал шестого агэ мишенью. Но дети росли. Первый агэ уже набрал силу, шестой — скользкий, как угорь: ни к кому не пристаёт. Восьмой агэ — и амбициозен, и способен. Ни один из его сыновей не оказался бездарью: всех он воспитал слишком хорошо, и теперь забот прибавилось — наследник едва удерживается под натиском. А он, отец с явным пристрастием, разумеется, обязан поддерживать сына-наследника. Он уже лишил первого агэ одной руки власти, возвысил восьмого, чтобы отнять у наследника часть полномочий, да и шестого с тринадцатым балует на весь свет — все знают, как он их жалует. Во внутренних покоях он тоже старается: то оказывает милость Ифэй, то Дэфэй — лишь бы Хуэйфэй не возвысилась одна.
Кто мог подумать, что, отправляясь в священный город, он остановится в доме родни Ифэй, чтобы укрепить её положение? А её сыновья — оба безнадёжны. Пятый агэ с детства воспитывался у Хуаньху, так что у него нет ни малейших шансов на трон. Зато обеспеченность железная — толкни, и двинется, а сам в политику не полезет. Такой человек просто не станет в это ввязываться — уж больно чисто умеет уворачиваться. Девятый агэ, напротив, не уворачивается, но от этого ещё обиднее: у него и происхождение подходящее, и способности есть — так почему он упрямо следует за восьмым агэ, словно верный пёс? Разве не самоунижение?
Остаётся только возвышать Дэфэй. Но и та его не устраивает полностью. У неё три сына — все талантливы. Четырнадцатый ещё мал, хоть и буйный, но зато храбрый. Разница в возрасте с другими братьями велика, никто от него ничего не ждёт. Четвёртый агэ держится правильно: вместе с тринадцатым стоит за спиной наследника, честно и усердно исполняет свои обязанности — сначала как подданный, потом как младший брат. Этим он доволен. А шестой агэ — слишком хитёр. Внешне слава его даже превосходит славу восьмого агэ, но отцу-императору не обмануться: за этой громкой репутацией — пустота. Никаких интриг, никаких тайных союзов. Если вдруг придёт час перемен и кто-то из братьев взойдёт на престол, даже ему будет неловко обвинять шестого агэ в чём-либо.
Сыновья знают, как себя вести, а матери — тем более. Он ведь даже поручил Дэфэй воспитывать гэгэ — это же почти прямое указание на императрицу! Осталось только возвести её в ранг императрицы и дать право управлять шестью дворцами. Но она умудряется избегать этой ответственности. Каждый день устраивает шумные сборы: гэгэ бегают туда-сюда между дворцом Юнхэгун и дворцом Шоуканьгун, и обо всём этом знает весь дворец и даже город за его стенами. Все видят, что девочки приходят во дворец Юнхэгун исключительно играть. Дэфэй лишь несёт имя наставницы, но никакого настоящего воспитания не ведёт. И при этом — ни к чему не придраться.
Вот и сейчас: если император скажет: «Почему ты плохо воспитываешь гэгэ?» — она спокойно ответит, что обучает их через игру. Да она об этом ещё с самого начала заявила: учит девочек быть решительными, властными, управлять слугами. Взгляни сам: лица у гэгэ румяные, здоровые, глаза блестят. А слуги вокруг — тихие, как перепела. Если разозлится, любая гэгэ не побоится взять плеть и отхлестать нерадивого. За это матери девочек ей только благодарны! Так кто посмеет сказать, что она плохо воспитывает?
А если какой-нибудь бестактный чиновник или цензор вздумает обвинить её в нарушении этикета — мол, превысила полномочия, воспитывая принцесс? И тут не выгорит. Ведь чему она их учит? Ничему! Целыми днями только играет с ними во дворе, придумывает новые игрушки. Неужели станешь упрекать гэгэ в плохих манерах? Кто осмелится? Посмотрим, как император отреагирует на такие слова. Да и любой отец, услышав, что его дочерей считают невоспитанными, тут же вспылит. Защита детей — инстинкт родителя, независимо от статуса.
Вот так и получается: мать и сын — один к одному. Оба — гладкие, как речные камни: ни за что не уцепишься, а внутри — досада. Но в то же время понимаешь: так и должно быть. Они ведут себя скромно, не претендуют на то, что не принадлежит им. А императору именно такие и нравятся.
А вот Вэйши с восьмым агэ… Канси покачал головой. У них совсем иные взгляды.
— Ладно, воспитывай, как считаешь нужным! — в конце концов он не смог заставить Бай Лу подчиниться.
Вот почему говорят, что Канси — человек жёсткий. Когда милостив — по-настоящему милостив, но когда решает быть жестоким — страшно становится даже его собственным сыновьям.
Бай Лу ещё с момента помолвки поняла: императору по-настоящему не нравится восьмой агэ, и к Вэйши он тоже не испытывает той глубокой привязанности, которую описывают в романах. Но ведь это же его родной сын!
В 37-м году, когда началось пожалование титулов принцам, восьмой агэ ещё попал в список — можно было списать на возраст. Но в 39-м году, когда Вэйши внезапно возвели в ранг Лянфэй, стало ясно: дело тут не в милости. Слишком большая милость — значит, она используется как инструмент.
— Столько лет терпела, а теперь, наконец, можно вздохнуть спокойно, — сказала Бай Лу, глядя на шестого агэ, который будто бы весь расслабился: даже осанка изменилась, в глазах появился покой.
— Да уж. Думаю, мою жизнь теперь можно считать спасённой, — горько усмехнулся шестой агэ. Говорят, что после наследника он — первый человек у императора. Ерунда! Пусть кто-нибудь сам пару дней постоит на моём месте. К счастью, теперь восьмой агэ с матерью так рвутся вперёд, что отец наконец ослабил хватку. Право слово, на свете нет более жестокого отца.
— Девушку… я тоже видела на днях. Тебе повезло, сынок, — сказала Бай Лу, не желая продолжать разговор о борьбе за престол. Лучше обсудить то, о чём можно говорить открыто.
Причиной их спокойствия стала не только возвышенная позиция восьмого агэ и повышение Вэйши до ранга Лянфэй. Главное — наконец-то решился вопрос с браком Иньцзо. Его держали в подвешенном состоянии больше двадцати лет, и всё это время придворные и знатные семьи гадали: что же задумал император? Теперь же была объявлена помолвка с девушкой из рода Чжаоцзя.
По происхождению она была знатной: её предки — основатели династии, старинный род. Но отец оказался слаб здоровьем: с детства болел, еле дожил до женитьбы и рождения дочери. А когда девочке исполнилось три года, он умер. Девушку взяла на воспитание бабушка — госпожа Чжаоцзя. Та тоже была из знатного рода: прямая дочь Тун Фэнняня, сына Тун Янчжэня. После гибели отца и деда мать девушки проявила характер: отказалась жить под крылом Тун Тулая и с дочерью спокойно жила в старом доме. Чем скромнее они вели себя, тем больше Тун Тулай старался проявить заботу о них. Когда девушка подросла, бабушка устроила ей блестящую партию. Сама госпожа Чжаоцзя унаследовала характер матери: решительная, умеет держать дом. Муж не осмеливался брать наложниц, несмотря на то, что у них родился только один, больной сын. Свекор и свекровь только хвалили её. В такой семье выросла девушка — мягкой быть не могла. А Бай Лу именно таких и любила.
Правда, с роднёй Канси она была лишь дальней родственницей, и настоящей кровной связи не имела.
И всё же судьба девушки была жестока. В одиннадцать лет она уже считалась одной из главных кандидаток на роль главной супруги одного из принцев — трёх, пяти, шести, семи или восьми. Перед ней открывались двери к несметным богатствам. Но тут умерла мать. Пришлось соблюдать трёхлетний траур. Вышла из траура в четырнадцать — как раз вовремя для следующего отбора. Шестнадцати лет — идеальный возраст, принцы ещё не все женаты. И вдруг, за два месяца до окончания траура, умирает дед. Снова три года траура. Ей уже семнадцать, и по закону она освобождена от участия в отборе — может выходить замуж по своему выбору. Уже нашли подходящую партию, но тут умирает бабушка. Опять траур. О свадьбе и речи быть не могло. Только после этого траура её никто больше не мог заставить ждать. Но ей уже перевалило за двадцать.
Какой бы ни была её красота и достоинство, теперь ей уготована участь второй жены.
За пределами дворца многие обсуждали эту девушку, которую в юности хвалили все знатные дамы. Какая судьба! Пошли слухи, что она — звезда-одиночка, приносящая несчастье. После этого даже на роль вдовы женихи перестали появляться. Лишь какие-то отчаянные проходимцы осмелились постучаться — их дядья выгнали пинками.
Так что, хоть судьба её и была тяжёлой, она не знала нужды. С детства её берегли, как драгоценность. Потеряв отцовскую защиту, она обрела ещё более надёжную — со стороны дядей по материнской линии. Те не только не отвернулись, но и растили её с любовью и заботой.
Именно поэтому указ императора о помолвке вызвал всеобщее изумление. Дядья, приняв указ, не могли встать от слёз. Во дворце, выражая благодарность, они искренне клялись в верности Канси. Хотя, справедливости ради, они и до этого пользовались некоторым расположением императора — иначе бы он и не узнал об их племяннице.
С этого момента Бай Лу и её сыновья обрели покой. Появился новый амбициозный фаворит — восьмой агэ, да и невесту подобрали с «плохой репутацией». Ясно, что императору и в голову не приходит возвышать шестого агэ. Потом пошёл слух: мол, император не удостаивает вниманием нынешнюю Тун Гуйфэй, но хочет поддержать род Тун, не давая им слишком возомнить о себе. Поэтому и выбрал настоящую представительницу рода Тун — ту самую девушку. Именно ради неё и задерживали свадьбу шестого агэ до двадцати одного года. У четырнадцатого агэ, младшего на восемь лет, уже родился сын, а шестому всё не назначали невесту.
Как сильно должен император не любить принца, чтобы ради милости к чиновнику так бездумно откладывать его брак?
Хотя все понимали: это чушь собачья. Но молчали. Если император позволяет распространять такие слухи, значит, он сам этого хочет. И все, кто это понимал, теперь стремились к восьмому агэ.
Бай Лу было всё равно, что там думают другие. Главное — её сын больше не будет мишенью для завистников. Теперь, кто бы ни взошёл на престол, даже ради репутации щедрости обязан будет возвысить шестого агэ. Главное — чтобы тот сам не наделал глупостей. Титул циньвана ему теперь обеспечен.
Бай Лу впервые увидела эту девушку, когда её дед и тётя пришли во дворец Шоуканьгун благодарить Хуаньху. Указ о помолвке, конечно, издавался от имени императрицы-матери, и, конечно, следовало выразить ей благодарность. Хуаньху не могла не представить будущей невестке её будущую свекровь.
Девушка ей понравилась. Высокая, стройная, но не хрупкая. Овальное лицо, большие глаза, прямой нос — черты благородные, открытые. Взгляд спокойный, без суеты. Манеры безупречны. Когда кланялась, голос не дрожал — уверенная, собранная.
Бай Лу была довольна. Канси, кстати, проявил заботу: прислал Вэй Чжу, чтобы подробно рассказать о характере девушки из рода Чжаоцзя. Он мог быть жестоким и властным, но если уж делал одолжение, то старался, чтобы у Бай Лу и её сына не осталось ни тени сомнения. Боялся, что слухи о «роковой» невесте вызовут у неё недовольство и она решит, будто отец действительно плохо относится к сыну.
Но этого не было. Бай Лу искренне благодарила за этот брак.
Вернувшись домой, она тут же принялась поддразнивать сына.
— Мама… — шестой агэ безнадёжно закрыл лицо руками. Двадцать лет он жил в напряжении, и теперь, когда наконец можно было расслабиться, он пришёл к матери за поддержкой, чтобы поделиться чувствами. А она вместо сочувствия — шутки.
Эх, жалко самого себя: достался жестокий отец и такая вот непоседливая мать. Что делать?
http://bllate.org/book/8529/783489
Готово:
