Видимо, оттого что она бежала сломя голову и не было времени думать ни о чём другом, её глаза вновь засияли живым огоньком — как у испуганного оленёнка. На небе тоже зажглись редкие звёзды, мерцающие тускло в густой синеве, но всё же подрагивающие.
Дун Мо внезапно шагнул к ней, обхватил за талию и выпрямил. Некоторое время он мрачно смотрел ей в глаза, а потом, расслабив хватку, усмехнулся:
— Я ведь не из тех, кто помогает совершенно чужим людям: одалживает им серебро, приглашает на праздники, переживает за их здоровье и ради их радости даже ворует.
Его взгляд на миг стал серьёзным и болезненным.
— Но ради тебя, Иньлянь, я готов стать таким человеком.
Мэнтяо косилась на него, чувствуя в его улыбке лёгкую грусть. Она сама была не менее одинока. Ей никогда не говорили таких трогательных слов — готовности измениться ради другого человека. Для этого ведь нужна невероятная сила воли! По крайней мере, она сама на такое не способна. Она так долго любила Мэн Юя, но так и не нашла в себе смелости сделать хоть шаг навстречу.
Её ресницы дрожали в лёгком ветерке, а всё тело пронзала мелкая, приятная дрожь. Но он произнёс имя «Иньлянь».
Вдруг она почувствовала зависть — даже ревность — к этой Чжан Иньлянь. Та легко получала всё то, за что она, Мэнтяо, так упорно боролась.
Пока она стояла ошеломлённая, Дун Мо взял у неё из рук мандарин, очистил и положил дольку себе в рот, медленно её прожёвывая. Мэнтяо, чтобы скрыть замешательство, перевела разговор:
— Сладкий? Дай попробовать.
Он отломил ещё одну дольку, взглянул на неё и снова отправил себе в рот. Лицо Мэнтяо мгновенно изменилось, но в тот же миг он притянул её к себе за талию, наклонился и поцеловал — передав дольку в её слегка приоткрытый от удивления рот.
Мэнтяо, как всегда, не сопротивлялась и не отвечала. Когда он отстранился, она лишь смотрела на его игривую, нежную улыбку и делала вид, будто ничего не произошло, спокойно прожёвывая и проглатывая мандарин. Но сердце её забилось тревожно, будто длинный переулок, стены двора, деревья и они сами — всё колыхалось в глубоких синих тенях, сотрясаемых ветром.
Выдыхаемый Дун Мо пар по-прежнему был белым, медленно растворяясь в воздухе.
— Наверное, оттого, что украден, особенно сладкий.
Он прищурился, и в его взгляде мелькнуло нечто жестокое и желанное, но он мастерски удержал это в себе и продолжал спокойно смотреть на Мэнтяо. Та почувствовала, как кожа и сердце дрогнули в ответ. Неужели в его слове «украден» скрывался иной смысл?
Но совесть её мучила — она решила, что он что-то узнал. В панике она уже собиралась заговорить, как вдруг он снова широко улыбнулся:
— Стемнело, фонаря нет. Боишься?
Мэнтяо с облегчением выдохнула и покачала головой:
— Без фонаря не боюсь. Просто куда мы вообще зашли? Ты ещё помнишь дорогу обратно?
— Покружим немного — обязательно выберемся, — Дун Мо бросил взгляд в темноту и взял её за руку, чтобы идти дальше. Его плотная тень шла в полшага впереди, лица не было видно, но голос звучал радостно: — Твоя рука стала тёплой.
Руки Мэнтяо не только согрелись — лицо её тоже вспыхнуло. Она наконец осознала прикосновение его губ и языка: холодных, сочных, с ароматом мандарина и лёгкой настойчивостью. Это ощущение было ей совершенно незнакомо и пугало. Она никогда не думала, что любовь может быть такой лёгкой и радостной. Будто сладкий финик… но не последует ли за ним пощёчина?
Возможно, эта цветущая полянка — всего лишь прикрытие над колючей западнёй. Всё стало неясным: тонкий месяц освещал пустоту, и никто не мог разглядеть, что скрыто во тьме.
Холодная луна опустилась всё ниже, а очертания далёких гор превратились в тонкие линии. В извилистых тенях, окутанных туманом, за окном тоже томилась женщина, пленённая своей печалью.
Горный ветер шумел, временами хлопая ставнями. Иньлянь вертелась в постели, не в силах уснуть, и наконец встала, зажгла светильник и уставилась на пламя.
Она и Мэн Юй провели в постоялом дворе унылый праздник. Теперь, когда раны зажили, днём Мэн Юй сказал, что завтра надо выезжать домой. Но ей совсем не хотелось возвращаться — казалось, стоит вернуться в Личэн, как между переулком Юньшэн и домом Мэней снова возникнет та неопределённая дистанция.
Размышляя до полуночи, она твёрдо решила. Утром, когда пришёл врач, она лежала в постели и жаловалась, что нога всё ещё болит, наверное, от того, что её так долго связывали.
Врач осмотрел её, послушал пульс, посмотрел язык и улыбнулся:
— Ничего страшного. Просто больше двигайтесь, разомнитесь — всё пройдёт.
Щёки Иньлянь покраснели, и она добавила, что теперь болит живот. Врач снова осмотрел её, но ничего не нашёл и лишь выписал лекарство, посоветовав ещё два дня отдохнуть. Она обрадовалась и ночью, лёжа в постели, даже поболтала со своей сестрой.
Как раз в этот момент вошёл Мэн Юй. Юйлянь быстро юркнула за дверь и закрыла её за собой. Мэн Юй прошёлся по комнате, и поток воздуха от его движений заставил серебряный светильник качаться, отбрасывая дрожащий свет на лицо Иньлянь. Она почувствовала вину и опустила голову.
— Ты ведь нигде не болишь? Обманываешь меня? — Мэн Юй подтащил стул и сел, как следователь на допросе.
Иньлянь запнулась, но, поняв, что обман раскрыт, подняла лицо:
— Да, обманываю. Мне уже лучше.
— Тогда зачем задерживаешься здесь?
Он вдруг похолодел лицом. Иньлянь испугалась, но всё же выпрямила спину и решительно заявила:
— Я не хочу возвращаться. В Личэне ты то появляешься, то исчезаешь, оставляя меня одну во дворике в ожидании. А здесь хотя бы рядом.
Он заранее знал, что она скажет именно так, и потому не хотел заводить этот разговор. Но теперь пути назад не было. Он резко встал, нарочито повернувшись к ней спиной и насмешливо бросив:
— Я ведь никогда не просил тебя ждать меня.
Увидев, что он собирается уйти, Иньлянь в отчаянии воскликнула, почти плача:
— С тех пор как ты стал заботиться о нас, переселил в новый дом и каждый месяц присылаешь деньги, моё имя стало запятнанным! Ты не просил меня ждать, это я сама надеялась… Но почему тогда не держался подальше с самого начала? Мы ведь были чужими! Зачем ты вмешался в мою жизнь? Что это значит — тянуть всё в долгий ящик, не давая ни тепла, ни холода?
Спина Мэн Юя замерла. Он нехотя закрыл дверь и повернулся к проблеме, которую так долго избегал.
Авторские комментарии:
Мэнтяо: Поцелуй на вкус мандарина~
Дун Мо: Нравится? Если нет, можем попробовать вишнёвый, виноградный или клубничный~
На самом деле занять имя и личность сестёр Чжан Иньлянь можно было просто — достаточно было заплатить им и отправить обратно в Уси. Вовсе не нужно было поддерживать эту неясную, полутёплую связь.
Мэн Юй не мог объяснить. Любви не было. И страсти — не настолько сильной, чтобы потерять контроль. Он снова повернулся и сквозь тусклый свет свечи посмотрел на Иньлянь. Её глаза, полные слёз, отражали проблеск надежды.
Совсем не похожа на Мэнтяо. Глаза Мэнтяо — как вечный туман, в котором никогда не бывает ясно. Ему хотелось сесть и поговорить с Иньлянь о Мэнтяо, пусть она просто слушает — и тогда вся его накопившаяся боль и тоска вытекут наружу.
Но сейчас было не время. Ни одна женщина не была такой стойкой, как Мэнтяо; все они оказались гораздо более хрупкими. Он лишь устало вздохнул и медленно вернулся к ней.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
Он сел на стул у кровати, откинулся назад, положил руки на подлокотники и распахнул грудь — будто у него ничего нет и бояться ему нечего. Ведь любви у него действительно не было, и он не боялся, что она станет его шантажировать.
Иньлянь опустила голову, обнажив розовую шейку.
— Я ничего не хочу. Просто скажи мне одно слово.
— Какое слово? — приподнял бровь Мэн Юй.
Она ещё ниже склонила голову, помолчала и, собравшись с духом, подняла лицо. Глаза её были красными.
— Как ты ко мне относишься?
В этот момент Мэн Юй очень хотел, чтобы этот вопрос задала Мэнтяо — или чтобы он сам мог спросить её. Но перед ним была эта хрупкая девушка, проявившая больше мужества, чем они оба. Из-за этого он не мог бросить ей обидное слово и лишь молчал, не отвергая и не принимая.
Долгое молчание придало Иньлянь отчаянную решимость. Она улыбнулась, из глаз покатилась горячая слеза, и, косо глядя на него, сказала:
— Лишь бы ты меня не презирал — мне будет достаточно.
С этими словами она соскользнула с кровати, упала на колени перед ним и прижалась лицом к его ноге, тихо всхлипывая:
— Когда я писала тебе письмо с просьбой о помощи, думала, что ты просто пошлёшь кого-нибудь из слуг. Если бы ты не приехал сам, я бы, спасшись, вернулась в Уси и больше никогда не видела тебя. Но ты приехал… Почему ты приехал?
Она задала вопрос, но, казалось, не ждала ответа, продолжая прижиматься лицом к его ноге, не поднимая глаз:
— Зачем ты приехал? Теперь у меня больше нет места, куда идти. Остаётся только быть рядом с тобой.
Она прильнула к нему, будто ряска к одинокому камню, и упрямо улыбнулась самой себе:
— Я не жадная. Мне не нужны ни твои деньги, ни статус. Я просто хочу быть с тобой. Пусть госпожа примет меня — даже если придётся стать служанкой, которая носит ей туфли, я согласна. Я лишь хочу быть рядом с тобой…
Её слёзы промочили участок его брюк, тепло и влажно касаясь кожи, пробуждая в нём слабый отклик желания. Он поднял её лицо и некоторое время разглядывал. Ему по-прежнему было непонятно: она казалась ему глупой, как щенок или котёнок, который за маленькую доброту готов признать хозяина.
Но перед каждым, кто безоговорочно вручает тебе свою судьбу, невозможно не почувствовать жалости. Он наклонился и поцеловал её в губы, слегка повреждённые ранее.
Когда волна физического наслаждения прошла, осталось лишь пустое сердце. Эта простая кровать вдруг показалась бескрайней. Он прижал Иньлянь к себе, пытаясь согреться её тёплым, мягким телом и прогнать одиночество.
Мэнтяо не могла этого дать. Наоборот — чем ближе он был к ней, тем сильнее чувствовал пустоту. Поэтому впервые он почувствовал, что предал Мэнтяо.
С этой ночи их пути разошлись, и судьбы пошли врозь.
Они задержались в постоялом дворе ещё на день. На следующее утро Мэн Юй приказал запрячь экипаж. Иньлянь сидела рядом, обнимая его за руку и прижавшись головой к его плечу. Горный ветер развевал занавески, и в окно мелькали первые весенние цветы. Она была счастлива и напевала незнакомую песенку из Цзяннани.
Заметив, что брови Мэн Юя нахмурены и он задумчив, она подумала и улыбнулась:
— Не волнуйся. Я вернусь жить в переулок Юньшэн. Как только ты договоришься с госпожой, приезжай за мной. Я могу ждать.
Мэн Юй бросил на неё взгляд и слегка усмехнулся:
— Раз обещал — обязательно заберу. Не переживай.
Видя, что он всё ещё не весел, Иньлянь выпрямилась и, склонив голову набок, спросила:
— Боишься, что госпожа рассердится?
Он глубоко вздохнул, откинувшись на стенку кареты:
— Она не рассердится.
— Тогда в чём трудность?
Иньлянь прикусила губу и чуть опустила подбородок:
— Если есть трудности, я останусь в переулке Юньшэн. Просто приходи ко мне почаще.
Мэн Юй взглянул на неё и снова притянул к себе:
— Никаких трудностей.
Он отбросил мрачные мысли и, как обычно, шутливо улыбнулся:
— Просто дома надо прибраться, подготовить комнату. Потому, возможно, придётся немного подождать, прежде чем забирать тебя. Есть одно условие: характер у госпожи не самый лёгкий. Когда она злится, даже я боюсь. Если она будет тебя отчитывать, будь смиренной, не спорь — иначе я не смогу тебя защитить.
Иньлянь вдруг рассмеялась, глаза её блестели:
— Госпожа такая строгая?
— Нет, в общении вежливая.
— Тогда чего бояться? — сказала она, но тут же серьёзно кивнула: — Она — госпожа, ей положено иметь авторитет. Я буду уважать и почитать её, не стану выводить из себя. Не думаю, что она станет меня преследовать. Вот только старшая госпожа и госпожа Мэй… их-то я побаиваюсь.
Мэн Юй громко рассмеялся:
— Им некогда заниматься такими делами. Тебе лишь нужно вовремя являться к старшей госпоже с утренним приветствием. Будь послушной — и бояться нечего.
С этими словами он отодвинул занавеску и посмотрел в окно. Дымка и туман вновь запутали его мысли, вернув их в старую паутину. Он тихо пробормотал:
— Я послал письмо домой… Узнала ли уже госпожа?
— Конечно, узнала. Солдаты на конях быстро добрались.
Мэн Юй молча кивнул, но брови снова нахмурились, и тысячи неразрешимых уз затянулись на лбу. За окном зима ушла, и всюду зеленела молодая трава, ярко сияло утреннее солнце, а горы сливались с дымкой весны.
Семья Мэней получила известие о победе Мэн Юя над бандитами через несколько дней после Фестиваля фонарей. Управляющий не стал медлить и тайком передал весть Цайи.
Цайи рано утром пришла к Мэнтяо, как раз застала её за сборами. Та укладывала те же несколько вещей, что привезла с собой: несколько платьев и недорогих украшений — всё это аккуратно завернула в синюю грубую ткань, крепко перевязала по углам и таким образом упаковала всю мягкую, беспорядочную нежность этих дней.
http://bllate.org/book/8232/760110
Готово:
