Неважно — хочешь ли ты чего-то, но молчишь, заставляя других угадывать твои желания, или сам начинаешь выдумывать чужие мысли, даже если тебе ничего не сказали. Всё это до крайности нелепо.
Ему нравились прямые, откровенные люди. И он особенно не выносил тех, кто сам решал за него, о чём он думает.
Но…
— Как это «как»?
— Женщину надо понимать. Не говоря уже обо всём остальном, посмотри: Асу чистит тебе грейпфрут и снимает даже тонкую внутреннюю плёнку. Халапеньо режет так, чтобы ты мог съесть его за один укус, и даже вилочку подаёт. Несёт тебе тарелку с тремя-четырьмя фруктами — а ты берёшь и ешь всё сам, ни кусочка ей не оставляешь.
Мэн Чжоу-Хань промолчал.
— Она чистит для меня — и я должен быть недоволен, если съем всё? Что это за театр абсурда! Она специально для меня всё приготовила, я всё до крошки съел — разве она не должна радоваться?
— Вот видишь! Ты уже не проявляешь заботу.
Мэн Чжоу-Хань молчал ещё дольше.
— Ладно, с тобой разговаривать бесполезно, — наконец сказал он. Если бы Су Хэ была такой дотошной женщиной, он бы сейчас точно не сидел здесь и не мучился.
Но тётя Чэнь уже раскрыла рот и не собиралась останавливаться:
— Фрукты — это мелочь, а твоя привычка — не мелочь. Слушай… — и она начала рассказывать про свою сестру и брата. Сестра с детства была заботливой и понимающей, а брат — нет. Но ведь брат был мальчиком, поэтому его больше баловали. Однажды дома ели сардины, и осталось много голов. Брат тут же заявил: «Маме отдайте, она же любит головы». Сестра не выдержала и закричала: «Кто вообще любит рыбьи головы? Мама просто оставляла тебе мясо!»
Мэн Чжоу-Хань молча смотрел в потолок. Какое это имеет отношение к нему и Су Хэ? И вообще —
— Если тебе не нравится, зачем есть? Выбросил бы, и всё. Если это то, что всё равно должны были выбросить, зачем есть? Разве неправильно думать, что тебе это нравится?
Из-за каких-то рыбьих голов раздувать целую драму.
Тётя Чэнь засмеялась:
— Тогда бедствовали, как можно было выбрасывать?
Больше она с ним не заговаривала.
Мэн Чжоу-Хань заметил, что она, кажется, расстроилась, и почувствовал лёгкое раскаяние.
Постучав немного по клавиатуре, он всё же не мог отделаться от тревожного чувства. В конце концов снова поднял голову:
— Значит, твоя дочь лучше понимает других?
Тётя Чэнь кивнула.
Мэн Чжоу-Хань вздохнул.
С тех пор как он стал Ши Сяофанем, других уроков он, возможно, и не получил много, но одно понял как никогда ясно: не только у него есть характер.
Помолчав немного, он сдался, захлопнул ноутбук и откинулся на спинку кровати:
— …Первый кусочек ей дать, а потом что?
Тётя Чэнь промолчала.
— Дело не в том, кому дать первый кусочек.
Мэн Чжоу-Хань снова замолчал.
— …Ладно, — сдался он окончательно. — Тогда что нужно делать?
— Моя дочь знает, что я не люблю рыбьи головы, — вернулась она к теме. Эта обычно жизнерадостная полная женщина больше не притворялась и не улыбалась наобум. — В детстве я отдавала ей мясо. Потом появился брат, и всё мясо стало его, а мы с ней ели головы. Брат до сих пор съедает всё мясо сам.
Она замолчала, будто задумавшись о чём-то далёком, и только через некоторое время произнесла:
— У вас богатые семьи, вам не приходится сталкиваться с такими мелкими бытовыми проблемами. Если заболеете — наймёте сиделку. Не любите головы — купите уже разделанную рыбу. С деньгами можно ужиться с кем угодно. А нам, бедным, редко попадаются по-настоящему тёплые люди.
Мэн Чжоу-Хань подумал, что Су Хэ вряд ли так «бедствует». Даже если и бедствует, вряд ли станет переживать из-за таких «мелочей». Но…
— Она сожалеет, что не провела со мной больше времени… — с досадой спросил он у тёти Чэнь. — Я же не просил её оставаться рядом. Я сказал, что её сожаления бессмысленны, что она самонадеянна… Разве я не прав? Почему она злится?
Тётя Чэнь была поражена:
— Ты так нервничаешь, когда она уходит, и говоришь, что не хотел, чтобы она оставалась рядом?
— … — Мэн Чжоу-Хань помолчал. — Не в этом дело!
— Ты называешь её самонадеянной? — наконец снова рассмеялась тётя Чэнь. — Я не встречала парня самонадеяннее тебя. Как ты ещё осмеливаешься обвинять её?
Мэн Чжоу-Хань вновь умолк.
— Но если она сожалеет из-за меня, разве не стоило спросить, что я думаю?
— Стоило, — кивнула тётя Чэнь и покачала головой. — Трудно ли думать о другом? Просто представь: а если бы на её месте лежал ты?
Мэн Чжоу-Хань задумался. Если бы в аварии пострадал его отец, всё вокруг рухнуло бы в хаос: люди, дела, интересы — все бы мешали ему спокойно сидеть у постели отца.
Но… но он, вероятно, действительно пожалел бы, что постоянно спорил с ним, что не слушал его советов, что уехал так далеко в Цяньчунь, не желая проводить с ним больше времени. Хотя даже если бы всё повторилось, он всё равно не стал бы слушаться. Но… да, он бы сожалел.
— Но ведь там лежу не он, — пробурчал Мэн Чжоу-Хань, натягивая одеяло себе на голову. — …Он даже не захотел остановиться ради меня.
Он всегда презирал идею «поставить себя на место другого». Кто вообще может по-настоящему поставить себя на чужое место? Даже став Ши Сяофанем, взяв на себя его работу, жизнь и несчастья, он всё равно думает своей головой и чувствует своим сердцем. Кто осмелится утверждать, что понимает мысли и обстоятельства Ши Сяофаня?
Раз в аварию попал он, зачем заставлять его переживать за отцовские обиды? Эти женщины сами не понимают, что значит «думать о другом».
— …Слишком уж несправедливо, — пробормотал он.
Если она так заботлива, почему не подумает о нём? Каково ему — чувствовать себя для неё каким-то дебаффом?
.
Су Хэ стояла за дверью палаты, закрыла глаза и глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.
«Внутри лежит „Мэн Чжоу-Хань“, — напомнила она себе. — У него есть собственное достоинство, собственная идентичность».
Она не должна постоянно противостоять ему, подавлять его. Это только мучает его дух и ничего больше не даёт.
«Это человек, которого я люблю. Разве я действительно хочу причинять ему боль?»
Она наконец открыла дверь и вошла в палату.
Они не заговаривали о прошлой ссоре.
Когда Су Хэ подала ему фрукты, он взял тарелку и уже собрался есть. Но вдруг, будто вспомнив что-то, ткнул её в плечо.
Су Хэ посмотрела на него.
— Сначала ты попробуй, — сказал он.
Су Хэ растерялась.
Она растерянно откусила кусочек:
— Сладкие. Тебе что-то не нравится?
Он выглядел слегка обиженным, устроил тарелку на коленях:
— Просто захотел, чтобы ты попробовала. Причин столько не надо.
Су Хэ не знала, смеяться ей или плакать.
Но потом вдруг поняла, что он имел в виду.
Последнее время они действительно отдалились — и это было естественно. Пусть в её глазах перед ней и был всё тот же Ши Сяофань, но стоило ей встретиться с его взглядом, как она вспоминала: этот человек называет себя «Мэн Чжоу-Ханем». Су Хэ не могла без тени сомнения вести себя с ним по-прежнему нежно.
Но…
Она села на край кровати, лицом к лицу с ним.
Он вдруг занервничал:
— Ты чего ещё задумала?
Су Хэ поправила волосы за ухо и улыбнулась:
— Хочу ещё кусочек.
Она указала на маленькую вилочку в его руке.
Мэн Чжоу-Хань вдруг понял, чего она хочет, и мгновенно покраснел до корней волос, чуть не опрокинув тарелку с фруктами. Он не был каким-то наивным юнцом, но ведь она недавно шепнула ему прямо в ухо: «Я к тебе неравнодушна…» Разве она не знает, что организм Ши Сяофаня не выдержит таких провокаций? Ясно, что она делает это нарочно.
У него и так высокие стандарты, но никакой святости он не притворял.
Однако начинать что-то с этой девушкой… ему было не по себе.
— Ты хоть понимаешь, — выдавил он, весь красный, — я — Мэн Чжоу-Хань! Не смей меня так дразнить!
Су Хэ безмолвно посмотрела в потолок. Даже если бы он был Ши Сяофанем, она всё равно не зверь какой! У него же гипс на ноге!
Она взяла у него вилочку, наколола кусочек халапеньо, съела и вернула ему.
Потом снова углубилась в чтение научных статей.
Мэн Чжоу-Хань в отчаянии мысленно воскликнул: «Бесстыдница! Раз уж начала дразнить, почему не продолжаешь?!»
.
Через четыре недели после госпитализации связки локтя зажили, и гипс сняли.
Перелом ноги тоже хорошо сросся, и врач разрешил ему вставать и ходить, опираясь на ногу.
После короткого и не слишком болезненного курса реабилитации его наконец выписали из больницы. Теперь можно было связаться с адвокатом семьи Мэней и обсудить окончательную компенсацию.
Су Хэ подумала, что если он так хочет встретиться с Мэн Ци-Сэнем, можно попросить об этом через адвоката.
Мэн Чжоу-Хань безжалостно разрушил её иллюзии:
— Он сам ещё не знает, имеет ли право видеть… Мэн Ци-Сэня. Ты просишь его помочь? Он только вежливо согласится, а как только подпишет соглашение — тут же удалит тебя из контактов. Может, даже за твою наивность посмеётся за глаза.
Су Хэ промолчала.
Мэн Чжоу-Хань помолчал и спросил:
— Ты не просила помочь своего журналистского друга?
— Нет, — ответила Су Хэ. — Я ведь пострадавшая в той аварии. Чжэн Инъин только что брала интервью у другой стороны, и если она вдруг начнёт помогать пострадавшей — это вызовет ненужные подозрения.
Она не торопилась встречаться с Мэн Ци-Сэнем и не хотела ставить подругу в неловкое положение.
Мэн Чжоу-Хань выглядел разочарованным — он всё же тайно надеялся.
Но он понимал: между Чжэн Инъин и его отцом нет равноправных, взаимовыгодных отношений. Если она переступит черту, её социальные связи с его отцом будут окончательно разорваны.
— Ладно, — честно предупредил он Су Хэ. — Богатые очень трепетно относятся к своей приватности. Один раз партнёра по бизнесу взломали, и его контакты попали в даркнет. Потом их выложили в Твиттер, и когда выяснилось, что это его телефон, все контракты на год сорвались. Все в лицо говорили, что он был небрежен, но на самом деле презирали его за другое.
— Из-за этого отец даже сменил номер, которым пользовался двадцать лет. — Он помолчал. — …Я до сих пор помню тот номер. А новый лениться запоминать.
Кто бы мог подумать, что придётся доказывать, что он действительно знает отца, просто назвав его номер телефона?
Су Хэ помнила тот инцидент с утечкой контактов — он тогда попал в горячие темы в Китае.
Она лишь похлопала Мэн Чжоу-Ханя по плечу в утешение.
Она не хотела этого, но слова, сказанные «Мэн Чжоу-Ханем», не вызывали сочувствия — наоборот, ей даже захотелось улыбнуться.
Не то чтобы богатые не имели права на приватность. Просто узнав от Чжэн Инъин и «Мэн Чжоу-Ханя» кое-что об их кругах, Су Хэ не могла не чувствовать иронии и абсурда их системы отбора и монополизации.
Если бы в мире существовало случайное «переселение душ», эти богачи, построившие вокруг себя стены, скорее всего, оказались бы в бедных телах и уже никогда не смогли бы вернуться к своей прежней жизни — если только не стали бы достаточно жестокими.
Если бы она была богиней, наверняка с удовольствием устраивала бы такие переселения и смеялась, ставя условие возврата: искренне поцеловать другого в щёчку. Пусть тогда строят свои стены и монополии!
Но, конечно, она биохимик. Она не верит ни в богов, ни в существование души вне клеток мозга.
.
Адвокат семьи Мэней остался прежним.
Из-за прошлого неприятного инцидента с «Ши Сяофанем» он не мог удержаться от язвительных замечаний, даже несмотря на то, что на этот раз переговоры вела Су Хэ.
Он несколько раз косвенно уколол «Ши Сяофаня», но при этом всё время улыбался так, будто капли воды не пролилось.
Мэн Чжоу-Ханю с трудом удавалось сдерживаться, но Су Хэ каждый раз его останавливала.
Вдруг адвокат спросил:
— Вы ещё учитесь, госпожа Су?
Когда Су Хэ ответила, что она аспирантка Цяньчуньского исследовательского института при университете Яньцзин, его тон немного смягчился. Он с энтузиазмом заявил, что учился в Колумбийском университете, где у него было много друзей из Яньцзиня. В биомедицинском факультете Колумбии, кстати, недавно одного из его однокурсников назначили доцентом — не знакома ли Су Хэ?
Мэн Чжоу-Хань не выдержал и шепнул Су Хэ:
— Он коварен! Он пытается переманить тебя на свою сторону! Это приём в переговорах!
Су Хэ едва сдержала улыбку.
Это что за «переманивание»? Даже если это и приём в переговорах, скорее, он пытается её унизить.
Спокойно ответила:
— Биомедицинский факультет Колумбии действительно хорош. Когда я училась в Женевском университете, у меня тоже было много друзей из Колумбии.
http://bllate.org/book/5527/542150
Готово:
