Однако Ван Таохуа, хоть и была уверена, что бабушка Е вряд ли протянет ещё долго, всё же побаивалась: а вдруг старуха снова выкарабкается и потом начнёт мстить? Поэтому она не осмелилась забрать всё сразу.
Е Циншу осмотрела кухню. Соли и соусов осталось лишь на донышке, но чугунный котёл и другая утварь ещё были на месте. Она вымыла котёл, вскипятила воду, сходила в баню помыться, а затем сварила несколько картофелин и съела их за один присест. Чувство сытости немного смягчило её настроение.
Но едва она вышла из кухни, как увидела человека, которого не желала видеть.
Ван Таохуа, согнувшись и выставив ягодицы, рылась в сундуках в комнате бабушки Е. Циншу помнила, что сундук был заперт, и, приглядевшись, увидела — замок действительно взломан.
Брать чужое без спроса — всё равно что красть!
Пусть даже она и понимала, что семья Вэй поступит именно так, Циншу не хотела, чтобы им всё доставалось слишком легко. Если у них всё пойдёт гладко, её собственному побегу будет мешать куда больше препятствий.
Она решительно вошла в комнату и окликнула:
— Что ты творишь? Крадёшь?! Не ожидала, что ты ещё и воровка!
— Я… я вовсе не… — Ван Таохуа машинально стала отнекиваться: сейчас ведь строгие времена, что будет, если кто-то узнает, что она ворует?
Обернувшись и увидев Циншу, она сначала испугалась — совесть-то мучила, — но тут же вспомнила: старуха уже мертва, а у этой несчастной больше нет никого, кто бы за неё заступился. Её лицо мгновенно исказилось презрением.
Ван Таохуа швырнула вещи, которые держала в руках, и грозно двинулась вперёд, чтобы схватить Циншу за волосы и проучить как следует. Но, подойдя ближе, вдруг вспомнила: эта девчонка ещё пригодится! Её нельзя бить. Рука, уже потянувшаяся к пряди волос, замерла в воздухе и медленно опустилась. Взгляд Ван Таохуа стал странным и непонятным.
Циншу как раз ждала, когда та ударит — тогда можно будет устроить драку и показать ей, кто есть кто! С тех пор как её дар вернулся, физическая форма стала намного лучше прежней. Не то чтобы она стала богатыркой, но с такой, как Ван Таохуа, она легко справилась бы с пятью сразу!
Но Ван Таохуа вдруг струсила? Циншу наблюдала, как выражение лица женщины меняется, будто у актёра китайской оперы.
В итоге на лице Ван Таохуа появилась улыбка, похожая на ту, что бывает у лисы, прикидывающейся курицей. Циншу сразу поняла: та задумала что-то нехорошее, вероятно, вспомнила разговор с Вэй Сяоюй.
— Циншу, милая, — заискивающе заговорила Ван Таохуа, — ведь я твоя мать! Пришла прибрать твои вещи. Как можно называть это кражей?
Циншу холодно усмехнулась и указала на комнату, разгромленную хуже, чем после налёта бандитов:
— Ты называешь это «прибрать»?
Ван Таохуа проследила за её пальцем, на миг смутилась, но тут же выпятила грудь и заговорила с вызовом:
— Я твоя мать! Как ты можешь мне не верить? Да я ещё и жениха тебе подыскала — самого подходящего!
Циншу покатала глазами, изобразила обиду и, подняв подбородок, посмотрела на неё с той самой сложной смесью чувств, с какой на мать смотрела прежняя Циншу. Упомянув о свадьбе, она нарочито покраснела:
— Какой жених? Не думай, что раз родила меня, так можешь распоряжаться моей судьбой! Я… я не хочу выходить замуж!
— Я твоя мать! Сказала — значит, решено! Не пойдёшь — силой поведут! — Ван Таохуа никогда не отличалась терпением или добротой к детям.
— Сейчас везде говорят о свободной любви! Сговорённые браки — это неправильно! — Циншу знала, что её возражение звучит вяло, но именно этого она и добивалась. Надо хоть немного посопротивляться.
Если она не станет возражать вообще, то даже самые глупые в деревне заподозрят неладное. Подумают: не задумала ли она чего? И начнут пристальнее следить, а это может сорвать весь её план побега.
Деревенские жители мыслили традиционно и консервативно. По их мнению, мать имеет полное право устраивать судьбу дочери. Даже если кто-то и считал это не совсем правильным, никто не вступился бы за Циншу.
Именно потому, что Циншу — дочь Ван Таохуа, никто не станет мешать свадьбе. А вот если она сбежит и исчезнет из привычного уклада, все будут этому мешать. Как крабы в корзине: стоит одному попытаться выбраться, остальные тут же потянут его обратно.
Ван Таохуа презрительно сплюнула:
— Фу! Да где это видано — свободная любовь? Всюду родители подыскивают женихов и невест! Свободная любовь — это для распутниц! Раньше за такое на позорную колонну ставили!
Увидев, как Циншу испуганно сжалась, Ван Таохуа осталась довольна. Тон её сразу стал другим — теперь она говорила с ласковой заботой:
— Всё-таки ты вышла из моего чрева. Разве мать станет тебе вредить? Я подыскала тебе не кого-нибудь, а богатого человека из города! У него связи на заводе. Выйдешь за него — будешь жить в достатке. Может, даже устроит тебя на завод, и станешь городской! Разве это не лучше, чем мучиться с учёбой? Сколько денег ушло на твои книги! А ведь всё ради того, чтобы попасть в город и устроиться на завод. А тут — готовый шанс! Те, кто не учился, давно замужем и зарабатывают. А ты всё сидишь и читаешь!
Циншу приняла вид, будто колеблется: будто бы поверила, но всё ещё сомневается.
— Правда всё так хорошо? А вдруг ты меня обманываешь?
— Зачем мне тебя обманывать? Если бы у моих родственников была подходящая девушка, тебе бы и не досталось! Если хочешь, завтра повезу тебя в город на смотрины. Я же не заставляю — не понравится — откажешься.
Ван Таохуа пристально следила за лицом Циншу и, увидев, что та, кажется, склоняется к согласию, поспешила закрепить успех:
— Значит, решено! В нашей глуши давно не соблюдают обычай траура по старшим. Съездишь на смотрины — и ничего дурного. Завтра вставай пораньше, принарядись. Я с твоим братом повезём тебя в город на быке.
От деревни до города пешком идти три-четыре часа, на быке — больше двух. Всю дорогу — одни горы.
А от города до уезда — ещё несколько часов на автобусе. Этот автобусный маршрут открыли всего несколько лет назад, и только благодаря государственной субсидии. Иначе бы перевозчики и не стали сюда ездить — слишком уж глухое место. Раньше, если девушку похищали и привозили сюда, она даже не знала, в какую сторону бежать.
Выслушав мать, Циншу промолчала. Ван Таохуа решила, что молчание — знак согласия, просто девчонке стыдно признаваться.
Радостная, Ван Таохуа уже думала, как пойдёт советоваться с сыном: нельзя упустить такой шанс! Сунь Даван пообещал, что как только обменный брак состоится, он устроит её сына на завод — и не просто работягой, а официально!
Таким образом, после обмена у её сына будет и работа, и жена, да ещё и велосипед в придачу. Велосипед, мол, приданое для сестры Суня, но как только девушка переступит порог их дома, всё её имущество станет их собственностью. Конечно, велосипед будет ездить мужчина, а не какая-то баба!
Ван Таохуа подозревала: Сунь Даван согласился на такие условия только потому, что либо он сам урод, либо его сестра уродка, либо оба сразу. Иначе зачем ему соглашаться на обменный брак и ещё столько дарить?
Хотя признавать не хотелось, но правда была налицо: и она, и её муж были далеко не красавцы. Даже «приятной наружности» им не скажешь — да и годы тяжёлого труда сделали их старше своих лет.
А вот Циншу… Эта девчонка была настоящей красавицей. Кожа белая, как зимний снег, лицо — маленькое, овальное, с двумя ямочками на щёчках и большими миндалевидными глазами, от которых деревенские парни теряли голову. Ни один не мечтал жениться на ком-то другом.
Правда, этим «болотным жителям» мечтать было бесполезно. Ван Таохуа уже представляла, как её семья скоро разбогатеет. Ведь эта красотка родилась именно в их доме — значит, счастье им обеспечено!
Циншу с безразличием наблюдала, как Ван Таохуа уходит, даже не взяв с собой ничего из награбленного. Видимо, та так увлеклась мечтами, что забыла о добыче.
В комнате бабушки осталась в основном её одежда. Самыми ценными вещами были одеяло и новый сундук из кедра с замком.
Циншу начала приводить комнату в порядок и думать, кому отдать оставшееся. Лучше всего с бабушкой ладил глава производственной бригады, но отдавать ему вещи было рискованно. Ван Таохуа могла потом обвинить его в краже, а Циншу уже не будет рядом, чтобы заступиться. Так можно навредить невинному человеку.
Пока она размышляла, за забором раздался голос Вэй Сяоюй:
— Сестра, ты дома?
Циншу впустила её. Та сразу подняла над головой свою работу:
— Вторая сестра, смотри! Я не стала шить накидку, а сразу пришила ткань поверх платья — как наволочку на одеяло!
— Умница, — искренне похвалила Циншу. Увидев способ сестры, она решила: всё, что осталось от бабушки, достанется Вэй Сяоюй.
— Сяоюй, если я отдам тебе всё, что осталось от бабушки — одеяло, тёплую одежду и прочее, — сможешь ли ты это сохранить?
Глаза Сяоюй загорелись:
— Смогу! Но… тебе самой не нужно?
Она оглядела комнату — для неё всё это было настоящим богатством. Особенно одеяло: оно было гораздо лучше её старого, в котором вата давно скаталась в комки.
— Мне не надо. У меня в комнате ещё одно одеяло. Ван Таохуа подменила моё хорошее на это рваное. Сегодня ночуй здесь. Я помогу тебе перешить наволочку с моего старого одеяла на бабушкино. А потом… ты будешь жить в этом дворе.
— Хорошо! — Сяоюй понимала, что пользуется добротой сестры, но видела: слова Циншу искренни. Отказаться она не могла — в её жизни слишком мало было тех, кто относился к ней по-доброму.
Иногда ей даже казалось: почему мать не избавилась от неё так же, как от второй сестры?
Жить с бабушкой было куда лучше, чем дома. Не то чтобы ели особенно вкусно или одевались богато — но хотя бы сытно и в доме, где не дует и не течёт.
Ван Таохуа почти не обращала внимания на Сяоюй, лишь заставляла работать. Та не вернулась домой целую ночь — и мать даже не заметила. Хотя даже если бы заметила, вряд ли сказала бы хоть слово.
Спала Сяоюй в хлеву, пока не подросла немного — тогда ей выделили угол и наспех сложили печку.
Перспектива жить с сестрой радовала Сяоюй, но она не обратила внимания на тонкость: Циншу сказала «жить в этом дворе», а не «жить вместе со мной в этом дворе».
Они проработали всю ночь, переделывая бабушкино одеяло в поменьше — как раз для Сяоюй. Лишнюю ткань и вату вшили в старую наволочку Циншу, сделав тёплый матрас.
Тёплую одежду тоже уменьшили по размеру.
Летние вещи спрятали внутрь матраса — позже Сяоюй сможет их достать и переделать.
Когда работа была закончена, Циншу велела Сяоюй уйти до рассвета, унести вещи в свою комнату в доме Вэй и поспать. Только после этого она сама поговорит с Ван Таохуа и разрешит Сяоюй переехать.
Иначе Ван Таохуа заметит пропажу и, увидев Сяоюй здесь, сразу поймёт, что к чему. А после Циншуного ухода мать обязательно вернётся и обыщет дом заново.
После ухода Сяоюй Циншу умылась, почистила зубы, затем пошла в сарай, достала свой свёрток и спрятала его в сундук своей комнаты. Потом выкопала маленький ящичек, о котором говорила бабушка.
Не было времени внимательно изучить содержимое, но беглый взгляд показал: сверху лежит рекомендательное письмо. Циншу облегчённо выдохнула.
Она как раз собиралась просить главу производственной бригады выдать такое письмо, а бабушка всё предусмотрела. Все считали старуху сумасшедшей, но на самом деле она была умнее всех.
Сегодня Ван Таохуа, скорее всего, больше не зайдёт во двор — по крайней мере, пока Циншу «не выйдет замуж».
Рано утром Ван Таохуа пришла вместе с Вэй Цзяньго. Оба были в приподнятом настроении.
Едва переступив порог, Ван Таохуа схватила Циншу за руку:
— Мы с твоим братом договорились: сегодня едем на смотрины. Если понравитесь друг другу — сразу выходишь замуж, а его сестра приходит к нам. Обменные браки так и заключают — девушки просто переходят в дома женихов. Свадьбы не устраивают, у нас и так нет на это денег.
http://bllate.org/book/4665/468826
Готово:
