Это место находилось на самой окраине города, рядом с лагерем для военных учений — верхом сюда можно было добраться всего за четверть часа, так что по праву считалось настоящей пустошью.
Сегодня Хуа Жунчжоу решила выйти и осмотреть свои лавки. Мать оставила ей немало недвижимости — целую улицу, как она помнила, — но сейчас в памяти осталось лишь одно: где-то в восточной части города всё ещё стоит чайная.
До десяти лет она бывала здесь несколько раз, но после гибели князя и княгини Пиннань Хуа Жунчжоу почти перестала наведываться сюда, приезжая лишь в те дни, когда на душе становилось особенно тяжело, чтобы освежиться чашкой чая.
*
Хуа Жунчжоу сошла с кареты, и слуга тут же подскочил к ней.
Чайная была скромной, но всё же, будучи владением Дома князя Пиннань, среди прочих одноэтажных построек выглядела даже несколько нарядно: на втором этаже были распахнуты окна, а над ними развевался флаг.
От жары не было спасения, и Хуа Жунчжоу зашла внутрь заранее.
Столы, хоть и не отличались изысканностью, были чистыми — слуга то и дело подходил, чтобы протереть их. За стойкой сидел управляющий и подсчитывал прибыль; его круглое лицо и прищуренные глазки сразу выдавали человека сметливого. Увидев гостью, он мгновенно расплылся в улыбке, будто готов был рассыпаться на морщинки:
— Госпожа! Пришли попить чайку? Прошу внутрь!
— Отведите меня в лучший кабинет на втором этаже, — сказала Хуа Жунчжоу, снимая жару. Внутри чайной было терпимо — сквозняк свободно проходил насквозь, ласково шевеля чёлку на её лбу.
— Лучший кабинет на втором этаже уже снят, — пояснил управляющий, — но если госпожа не возражает, могу предложить соседний. Место поменьше, зато уютное.
Хуа Жунчжоу кивнула. На самом деле ей было не до чая — она приехала поговорить с Ван Шоучэнем.
Второй этаж оказался куда изящнее первого: повсюду стояли ширмы, за которыми скрывались картины с пейзажами, птицами и цветами, создавая атмосферу уединённой поэзии.
Лишь неизвестно, кто сегодня снял лучший кабинет — у двери стояли двое стражников. Это её не касалось, но, проходя мимо, она заметила, как те, казалось, узнали её: Хуа Жунчжоу уловила лёгкий вдох удивления.
Её взгляд потемнел, и она ускорила шаг. Управляющий провёл её в соседний кабинет и распахнул дверь. Внутри стоял маленький столик, на котором красовался чайный сервиз с изображениями сливы, орхидеи, бамбука и хризантемы — четыре благородных растения.
— Госпожа!
Управляющий мгновенно изменился: его глаза покраснели от волнения.
Хуа Жунчжоу лишь кивнула в ответ:
— Вы помните меня?
Он сам налил ей чай, и на лице его заиграла искренняя радость:
— Госпожа так давно не заглядывали!
Хуа Жунчжоу опустила взгляд. Действительно, давно:
— В доме случились дела, не было времени на чай.
— Благодарю князя и княгиню! Эта чайная — наследие моих предков, но дела шли всё хуже, и я уже не знал, как её удержать… Продать не мог — сердце разрывалось. И тут однажды приехали князь с княгиней, а вы, госпожа, сказали, что вам нравится это место, и княгиня тут же выкупила заведение, оставив меня управляющим.
Каждый раз, видя Хуа Жунчжоу, управляющий не мог сдержать чувств и вновь вспоминал ту доброту. Она давно знала эту историю, но, глядя на его тронутое воспоминаниями лицо, почувствовала, что задуманное ею удастся. Она подробно изложила Ван Шоучэну свой план.
Её намерение, без сомнения, удивило бы многих: в то время как знатные девушки мечтали выйти замуж за влиятельных особ, она, напротив, хотела уйти из этого мира. Но, глядя на её хрупкие плечи, сердце Ван Шоучэна сжалось: перед ним была дочь его благодетелей. Кто знает, через что ей пришлось пройти после их смерти?
Он слышал слухи, но не мог поверить: как такая госпожа могла вступить в связь с кем-то тайно?
А что до нынешней наследной принцессы Хуа Сюаньцин — с ней, конечно, не поспоришь. Но, вспомнив, как князь с княгиней брали маленькую госпожу с собой в эту чайную, Ван Шоучэнь стиснул зубы и дал своё согласие.
Раньше госпожа была пухленькой, белоличкой, милой, а теперь похудела до острых скул.
У самого управляющего дома одни мальчишки-проказники, и он мечтал о дочке, которую можно было бы лелеять. Теперь, глядя на Хуа Жунчжоу, он снова растаял.
Переезд госпожи — это прекрасно.
— Когда госпожа собираетесь переехать? Я заранее всё подготовлю.
Хуа Жунчжоу ещё хотела привести в порядок недвижимость. Помимо чайной, половина улицы принадлежала княгине Пиннань, а теперь все документы были у неё:
— Как можно скорее.
Она на миг напряглась, затем махнула рукой:
— Пока подготовьте две комнаты. Главное — есть ли здесь лёд?
Управляющий замер, и на его лице отразилось всё богатство эмоций.
— Нет? — Хуа Жунчжоу сама почувствовала, что просит невозможного.
Вообще-то крупные таверны летом держат лёд для холодных блюд, но в чайной, да ещё и в таком глухом месте, вряд ли найдётся. Доставка и хранение льда обходились недёшево.
— Есть, госпожа, — с уверенностью ответил управляющий Ван, и его усы задрожали, будто он хранил некий драгоценный секрет. — В восточном районе есть один дом, где льда хоть отбавляй. Я знаком с их управляющим, так что летом нам всегда хватает.
— Отлично… В моей комнате пусть всегда будет лёд.
Ван Шоучэнь вновь сжался сердцем: госпожа с детства была избалована, а теперь единственное её желание — лёд. Он мысленно проклял весь тот образ жизни в княжеском доме.
Хуа Жунчжоу осталась довольна беседой, а У Юй тем временем ждала снаружи.
Раньше У Юй боялась, что госпожа прогонит её, но сегодня, увидев, что её всё ещё берут с собой, немного успокоилась.
Обсудив всё, что тревожило, Хуа Жунчжоу тоже почувствовала облегчение — как раз в этот момент раздался стук в дверь.
— Войдите!
Неизвестно как, но управляющему удалось посадить внутри бамбук. Куст был невысокий — едва доходил до пояса Хуа Жунчжоу, — но рос пышно, сочно и свежо.
Пол на втором этаже был выложен грубыми бамбуковыми планками, и под ногами раздавался приятный хруст, будто гуляешь по настоящему бамбуковому лесу.
Хуа Жунчжоу закрыла глаза и прислушалась. Шаги вошедшего были ровными, уверёнными, и шелест бамбука сопровождал их, словно особая мелодия.
Управляющий улыбался, будто собирался показать ей нечто драгоценное:
— Госпожа сегодня приехали — я велел подать лучший чай! Такого в столице, может, и не сыскать. Его специально заваривают для воинов лагеря на окраине столицы…
Хуа Жунчжоу улыбнулась его пылкости, но вдруг управляющий осёкся. Его последнее слово дрогнуло, и в голосе прозвучало неожиданное изумление.
— Чай.
Голос был холодноват, но в основном — низкий, явно не такой тёплый и звонкий, как у Хуа Жунланя.
Напротив неё сидел человек в простой чёрной одежде, силуэт его расплывался в солнечном свете. Лица она не разглядела, но один-единственный звук этого голоса мгновенно всколыхнул в ней бурю воспоминаний. В этом коротком слове сквозила смутная, неуловимая знакомость…
Тени метнулись, зашелестели бамбуковые листья…
Хуа Жунчжоу резко пришла в себя, будто оборвалась тончайшая шёлковая нить, не сумев дотянуться до другого конца.
Авторские комментарии:
Хуа Жунчжоу: Я не хочу мстить злодеям и не хочу влюбляться.
Некто: Чай…
Хуа Жунчжоу: А.
С детства Хуа Жунчжоу учили музыке, шахматам, каллиграфии и живописи, но сердце её к этому не лежало. Учили вышивке и рукоделию — наставница в итоге сказала, что у неё нет ни капли изящества. А уж в общении с мужчинами она и вовсе полагалась лишь на инстинкты, упрямо бросаясь головой в стену.
И разбилась вдребезги, получив урок на всю жизнь.
Казалось, никто никогда не учил её, как следует общаться с людьми. Поэтому столичные аристократки её не жаловали, мужчины, которые ей нравились, не отвечали взаимностью, а даже родные братья — ни старший, ни младший — не любили её.
Теперь, во второй жизни, рядом осталась только У Юй.
С тех пор как управляющий вышел, Хуа Жунчжоу и незнакомец молчали. Лишь ветер шелестел бамбуковыми листьями, принося прохладу.
Атмосфера застыла, но Хуа Жунчжоу казалось, что так и должно быть.
Она очнулась от задумчивости: из-за того, что голос этого человека показался ей знакомым, она удержала его здесь.
— Это заведение записано на моё имя, — сказала она, взглянув на его простую одежду и устаревший покрой. Почувствовав, что её слова прозвучали как похвальба, она тут же сменила тему: — Вы меня знаете?
Мужчина, заваривавший чай, кивнул.
Хуа Жунчжоу отвела взгляд к окну. Снаружи мимо чайной промчались всадники — воины спешили на учения.
Здесь можно было скакать верхом, доносился даже звон кузнеца. Её пальцы, белые и изящные, как нефрит, постучали по столу, но вскоре она отвела глаза от окна и уставилась на собеседника:
— Раз вы меня знаете, как можете так спокойно со мной разговаривать?
Он не поднимал головы, сосредоточенно заваривая чай, будто не замечал её пристального взгляда.
Он подал ей чашку, и Хуа Жунчжоу первой мыслью было посмотреть на его руки — покрытые мелкими, но множественными царапинами, будто от острых предметов.
Руки его были прекрасны, хотя и не такие гладкие и изящные, как у Хуа Жунланя; в них чувствовалась сила. Даже движения при подаче чая были полны изящества.
В тот миг, когда он протянул чашку, Хуа Жунчжоу показалось, что уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке.
— Как вы так поранили руки?
Она услышала его тихий смех, но, возможно, ей это только почудилось.
Мужчина по-прежнему молчал.
Хуа Жунчжоу слегка прикусила губу и сделала глоток. Чай действительно отличался от привычного — насыщенный, с лёгким привкусом жжёного, необычный, но приятный. Неизвестно, откуда управляющий взял такой сорт.
— Как вас зовут?
— Гу Личэнь.
— «Ли» как «уход»? «Чэнь» как «прах»?
— «Ли» как «бедствие», «Чэнь» как «прах».
Гу Личэнь всё время улыбался, разговаривая с ней. Хуа Жунчжоу не понимала, что его так радует — казалось, он в прекрасном расположении духа.
Она вернулась к прежнему вопросу:
— Так как же вы поранили руки?
— Дома кое-что не слушалось. Пришлось приложить руки — и порезался.
Сказав это, он бросил на неё быстрый взгляд.
Хуа Жунчжоу уже не верила, что он простой слуга-подавальщик. Жаль, что у такого благородного и красивого лица нет иного предназначения, кроме заваривания чая в глухой чайной:
— Вы из рода Гу?
Как странно — ведь это же императорская фамилия…
— Случайность. У меня есть примесь иноземной крови.
Восточный район был воротами столицы, и здесь жило множество народов.
Хуа Жунчжоу поверила ему на треть и снова осмотрела его руки:
— Раны нужно мазать, иначе они дольше заживут. Даже если царапины неглубокие, без должного ухода останутся шрамы.
Она с сожалением покачала головой, затем потрогала пояс — сегодня она забыла взять мазь:
— Хотела предложить вам свою мазь. У меня тоже есть раны, но сегодня я её не захватила.
Взгляд Гу Личэня тут же переместился на её руки. Заметив это, Хуа Жунчжоу раскрыла ладони и снова сжала их, с лёгкой гордостью сказав:
— Я не позволю себе поранить руки! У меня раны на запястьях — вы их не видите.
Она сама разглядела свои пальцы — белые, как нефрит, с непокрашенными ногтями, розоватыми у основания:
— Я же так люблю красоту — как можно носить шрамы на видном месте?
Но ответа не последовало долгое время.
Наконец, Гу Личэнь тихо произнёс:
— Но если вы так любите красоту… зачем тогда сами себя раните?
Улыбка на лице Хуа Жунчжоу застыла.
Она ненавидела шрамы на левом предплечье. Если бы можно было, она бы ни разу не провела ножом по коже. Пусть уж лучше яд «Саньцюй Суй» поразит кого угодно, только не её.
Но каждый месяц этот яд вызывал такую боль, будто муравьи точили сердце изнутри.
Невыносимо.
Если не выпускать кровь, яд только усиливался.
http://bllate.org/book/4585/462940
Готово:
