Двести тысяч громогласных голосов прокатились над заснеженной равниной:
— Кровью омоем Бяньцзин, смыв позор прошлого! Кровью омоем Бяньцзин, смыв позор прошлого!
— Всем на коней! Выступаем!
Железная конница гремела, клинки сверкали в беспорядке. Армия двинулась вдоль рва в направлении гор Циншань.
Бескрайнее море серебристых доспешей терялось вдали.
Кони несли отважных воинов вперёд.
Пехота с длинными копьями бежала следом.
Линь Мяосян холодно наблюдала за всем этим. Обернувшись, она взглянула на мужчину позади себя — в её улыбке читалась непоколебимая решимость.
Безлюдная степь. Густой снег.
Тысячи воинов, буря страстей.
Две армии столкнулись, обнажив острия клинков.
В мгновение ока белоснежное поле боя окрасилось кроваво-красным.
Отрубленные конечности и трупы образовали высокие холмы.
Знамя с вышитым иероглифом «Шань» было забрызгано кровью.
Мёртвые тела постепенно накапливались — один слой, второй, третий…
Повсюду раздавались вопли боли, яростные рыки и глухие удары сталкивающегося оружия, от которых закладывало уши.
Обе стороны, одержимые боевым исступлением, уже не замечали, по чьим телам они топчутся; единственное, что им оставалось, — рубиться без остановки и выжить.
Линь Мяосян стояла в тылу армии и спокойно смотрела на эту картину кровавой бойни. Её глаза тоже слегка порозовели от крови.
Чжао Сянъи, стоявший рядом, вздохнул и прикрыл ей глаза ладонями:
— Ты боишься?
— Нет, — тихо, но твёрдо ответила Линь Мяосян, снимая его руки. Она пристально смотрела на адскую бойню перед собой. — У меня и так ничего нет, так чего же мне терять? Победим мы или проиграем — я сделала всё, что могла.
Чжао Сянъи посмотрел на неё, хотел что-то сказать, но лишь молча отвёл взгляд.
Сражение длилось три дня и три ночи. Когда наконец взяли горы Циншань и подошли к Бэйчэну, повсюду лежали трупы.
В Бэйчэне царило ликование. Выжившие обнимались, рыдали и устраивали пьяные пиры.
«Мы выжили», — эта мысль была единственной в головах всех уцелевших.
Взятие Бэйчэна стало лишь первым шагом на пути к свержению мира и верной службе Шэнь Цяньшаню.
Линь Мяосян не присоединилась к празднующим.
Когда Чжао Сянъи нашёл её, она сидела у реки, зачерпнула воды ладонями и медленно вытирала свои чистые руки.
Чжао Сянъи молча смотрел на неё, не желая нарушать тишину.
На поле боя Линь Мяосян была холодна и безжалостна, не проявив ни капли сострадания к происходящему. И даже сейчас её лицо оставалось бесстрастным.
Но, глядя на неё, Чжао Сянъи почувствовал, как слёзы навернулись на глаза…
Её боль глубоко скрывалась в сердце — мучительная, неизгладимая, но никому не известная.
Он не выдержал и подошёл, сжав её руку в своей.
Линь Мяосян словно очнулась и попыталась улыбнуться, но получилась гримаса, похожая скорее на плач:
— Отпусти меня.
Чжао Сянъи молчал, упрямо удерживая её руку. Она опустила ресницы:
— Я вся в грязи. Чжао Сянъи, я слишком грязная — не трогай меня.
Она глубоко вдохнула, сохраняя прежнее спокойствие:
— На мне кровь слишком многих людей, жизни слишком многих… Такая грязная Линь Мяосян вызывает даже у самой себя отвращение.
Глаза Чжао Сянъи потемнели. Он резко обхватил её сзади и прижал к себе, прижав щёку к её мягким волосам.
— Сянсян, в моих глазах ты всегда остаёшься доброй и чистой. Если ради свержения этого мира кому-то нужно отправиться в ад, я готов пойти вместо тебя.
Линь Мяосян слегка дрогнула, её тело напряглось.
Чжао Сянъи обнял её за талию и развернул к себе.
Они никогда раньше не стояли так близко друг к другу. Линь Мяосян хотела, как обычно, слабо улыбнуться, но увидела в глазах Чжао Сянъи небывалую серьёзность.
Она замерла, забыв оттолкнуть его.
Или, быть может, объятия оказались слишком тёплыми, чтобы отстраниться.
Северная империя. Бяньцзин.
В императорском кабинете стройная фигура в чёрных одеждах зажигала благовония и свечи.
Левой рукой он держался за спину, правой аккуратно подносил фитиль к красным свечам на подсвечниках, зажигая их одну за другой.
Тёплый свет постепенно заполнял комнату, добавляя уюта.
Он занимался этим с полной сосредоточенностью, будто больше в мире не существовало ничего достойного внимания.
Когда Цзян Юйань вошёл в кабинет, он увидел Шэнь Ваньшуя, озарённого мерцающим светом множества свечей.
— Неужели великий государь Северной империи решил омыть руки и до конца дней своих провести в молитвах у алтаря, питаясь лишь светом свечей? — насмешливо произнёс Цзян Юйань, чьё алое одеяние ворвалось в тишину покоев, словно язык пламени.
Шэнь Ваньшуй, завершив зажигание последней свечи, вытер пот со лба:
— Мне просто хотелось узнать, сколько из этих свечей доживёт до рассвета.
— Свечи плачут воском, а люди — бездушны, — с лёгкой усмешкой сказал Цзян Юйань, взяв одну из свечей и легко задув её.
Шэнь Ваньшуй вздрогнул всем телом, на лице проступила усталость:
— Она… всё же ушла?
— А как вы думаете? — парировал Цзян Юйань. Их тоны выдавали давнюю близость и взаимопонимание.
В покоях раздавался потрескивающий звук горящих свечей.
Шэнь Ваньшуй долго молчал, затем устало махнул рукавом. Порыв ветра погасил все свечи в комнате. Через отверстия в потолке пробились несколько звёзд, и предметы в помещении окутались полумраком.
— Ты больше не ждёшь? — неуверенно спросил Цзян Юйань.
Шэнь Ваньшуй покачал головой, окинув взглядом остатки свечей:
— Та, кого я больше всего хотел видеть, ушла. Остальные… зачем им здесь оставаться?
Цзян Юйань на миг изменился в лице, и насмешливая улыбка сошла с его губ:
— Ради одной Люцзин — стоит ли?
— Мы с тобой сошлись с первого взгляда и стали закадычными друзьями. Ты кажешься беззаботным, но я знаю: твои чувства слишком поверхностны, любовь — слишком слаба. Но если однажды ты встретишь того, кто заставит твоё сердце биться иначе, тогда поймёшь, почему я до такой степени погряз в этой страсти.
— Глядя на твою судьбу, я, пожалуй, не хочу встречать такого человека, — с сарказмом ответил Цзян Юйань, хотя в глазах мелькнула тревога. — Я никогда не отдам всю свою жизнь ради удовольствия одного человека. Если уж любить, то только самого себя.
Шэнь Ваньшуй лишь улыбнулся. Он достал из кармана письмо и протянул его Цзян Юйаню, с серьёзным видом сказав:
— За всю свою жизнь я ни разу ни о чём не просил. Но, Юйань, после моей смерти позаботься о ней. Если она захочет остаться — передай ей это письмо. Если нет — сожги его.
— Шэнь Ваньшуй, — прямо назвал его по имени Цзян Юйань, пряча письмо за пазуху. — Береги себя.
Тысячи слов свелись к четырём. Шэнь Ваньшуй понял заботу друга и лишь слегка улыбнулся:
— Мне достаточно того, что в этой жизни я смог с тобой подружиться.
Цзян Юйань глубоко вдохнул, отвёл взгляд. Столько хотелось сказать — но слова застряли в горле. Он проглотил их, зная: некоторые вещи лучше не произносить вслух — иначе это будет ошибкой.
Не задерживаясь, он лёгким движением ступни исчез в темноте дворца, оставив за собой лишь алый след.
Во тьме Шэнь Ваньшуй тихо вздохнул.
Медленно повернувшись, он направился к выходу. Его прежде прямая спина теперь сгорбилась под тяжестью невидимого груза, будто малейшее прикосновение могло сломать его.
Густой снег под ногами источал холод, но Шэнь Ваньшуй будто не замечал его. Окутанный ночным звёздным светом, он шаг за шагом вошёл в Павильон Люцзин.
Этот дворец был прекраснее небесных чертогов, но он побывал здесь лишь дважды: первый раз — пять лет назад, когда взошёл на престол и взял Люцзин в жёны; второй — сейчас, когда она уходила.
Он толкнул дверь. Внутри по-прежнему горел свет.
Но той женщины с чертами, словно нарисованными кистью мастера, уже не было.
Шэнь Ваньшуй медленно обошёл каждый уголок Павильона Люцзин и, наконец, признал: Люцзин действительно ушла.
Осталась лишь тонкая записка со следующими строками:
«Прожив более двадцати лет, обучаясь литературе и этикету, я возгордилась собой и отдала сердце Цяньшаню. Несколько лет любви — какая нежность! Но беда настигла меня: меня насильно ввели во дворец и выдали замуж за тебя. Золотая клетка, безграничные милости… Кто бы мог подумать, что ты убьёшь моего возлюбленного в чужих землях! Вспоминаю — и ненавижу. Пять лет путаницы — и всё напрасно. Теперь я ухожу. Вернусь — и принесу твою голову в жертву моему любимому! Горе мне! Хотелось бы выпить твою кровь и съесть твою плоть!»
Шэнь Ваньшуй перечитывал эти десятки строк снова и снова, пока вдруг не начал хрипло смеяться:
— Как же верно сказано: «Пять лет путаницы — и всё напрасно»! Ха-ха! Я думал… думал, что хоть немного значу для тебя…
За всю свою жизнь, проведённую на вершине власти, Шэнь Ваньшуй всегда был осмотрителен и строг в словах и поступках. Но теперь он безудержно смеялся — и от смеха в груди разливалась боль.
Наконец он умолк, лицо его стало бесстрастным:
— Передайте мой указ: завтра же я лично возглавлю поход и сокрушу Шэнь Цяньшаня и всех предателей, уничтожив их род до корня!
Из темноты, где до этого никого не было, внезапно выступил человек и преклонил колени перед императором:
— Приказ услышан.
С этими словами он растворился в ночи.
Снегопад постепенно стих.
Через несколько дней весть о том, что император лично поведёт армию в поход, достигла Бэйчэна.
Снова пошёл мелкий снег. Разведя костёр, Линь Мяосян и другие собрались в зале для совещаний. Атмосфера была напряжённой. Все молча сидели, опустив головы, и тяжёлая туча тревоги нависла над каждым.
— Госпожа, Шэнь Ваньшуй привёл с собой почти пятьсот тысяч солдат и поднял боевой дух войска. А Ваше высочество до сих пор не подаёт вестей. Если так пойдёт и дальше, нам придётся туго, — наконец не выдержал один из командиров, нарушая молчание.
Линь Мяосян подняла глаза и узнала говорившего — Ли Юн, храбрый в бою, но лишённый стратегического ума.
Она слегка улыбнулась и постучала пальцем по кожаной карте на столе:
— Генерал Ли, неужели вы мне не доверяете?
Ли Юн фыркнул, недовольство явно читалось на лице. По его мнению, дело государственного переворота никак не под силу женщине вроде Линь Мяосян.
Однако, даже будучи глупцом, он понимал, что такие слова лучше не произносить вслух. Он встал:
— Не смею, госпожа. Но с тех пор как началось сражение, Его высочество нигде не появлялся. Прошу вас прямо сказать: где он и что делает?
Фраза звучала вежливо, но на деле была крайне резкой.
Линь Мяосян перестала стучать пальцем и с лёгкой насмешкой посмотрела на Ли Юна:
— Генерал Ли, неужели вы считаете, что Его высочество обязан отчитываться перед вами о каждом своём шаге?
Ли Юн вздрогнул.
Все взгляды в зале обратились на него. Линь Мяосян по-прежнему оставалась невозмутимой. Чжао Сянъи что-то тихо шепнул ей, и уголки её губ слегка приподнялись.
Эта улыбка была по-настоящему обворожительной.
Ли Юну вдруг стало злобно на душе, и он, потеряв всякое самообладание, ударил ладонью по массивному сосновому столу:
— Хотя я и низкого чина, но сердцем я за Его высочество! С тех пор как я последовал за ним, никогда ещё он не исчезал на полмесяца. Даже если госпожа не хочет давать отчёт мне, она обязана объясниться перед всеми офицерами!
Линь Мяосян спокойно выслушала его и, не возражая, оглядела собравшихся генералов:
— А вы, господа, также считаете, что я должна вам отчитываться?
В зале никто не ответил.
Сюэ Цунцин, сидевший рядом с Чжао Сянъи, кашлянул и улыбнулся:
— Госпожа шутите. Мы поклялись следовать за Его высочеством, а значит, и за вами. Где он и какие у него планы — не наше дело расспрашивать.
С этими словами он посмотрел на Ли Юна, и его взгляд стал острым, как клинок:
— Ли Юн, ты самовольно вмешиваешься в дела Его высочества и дерзко отвечаешь госпоже. Знаешь ли ты, в чём твоя вина?
http://bllate.org/book/4567/461419
Готово:
