Готовый перевод A Tyrant, But At Only Five Years Old / Тиран, но ему всего пять лет: Глава 13. Тринадцатый день стремления стать непутевым правителем: Матушка.

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Есть ли на белом свете вещь прекраснее, чем сладко вздремнуть, когда никто тебя не беспокоит?

Есть, друг мой, есть.

Вэнь Маомао мог заявить с полной ответственностью: еще большее блаженство — проснуться и сразу сесть за стол!

Евнух Бифан приговаривал: «В дни траура во всем должно блюсти простоту, приходится Вашему Величеству терпеть лишения», — и тем временем велел слугам вереницей заносить блюда: восемь тарелок горячего, четыре блюдца холодных закусок, да в придачу три вида основных кушаний и две чаши с супом и кашей.

— А в чем лишения-то? — Вэнь Маомао не понимал. Вэнь Маомао был глубоко потрясен.

Стоявшие рядом благородная супруга Хо и великий генерал Хо были потрясены еще сильнее: в каких же суровых лишениях ребенок жил прежде?

Дежуривший неподалеку чиновник записей деяний стоял за спинами, склонив голову с кистью в руке, и за пару взмахов выдал великолепный образчик словесности:

«Поутру Государь предавался скорби столь истово, что отринул пищу, и лишь к вечеру ощутил глад. Секретарь Приказа церемониала поднес кашу и яства, склонился до земли и молвил: „Ныне время траура по почившему императору, подобает во всем являть умеренность, чем умаляется священная особа“. Государь услышал сие и в недоумении изрек: „В чем же тут умаление?“ Государь хоть и юн летами, ведает, что в трауре корень есть скорбь, и не счел сие за лишение; соблюдает ритуал и радеет о силах народных, что поистине есть основание священной добродетели. Присутствовавшие прониклись благоговейным трепетом».

[Это историограф, он записывает повседневные дела и речи императора, то есть тебя. Дневник деяний и речений — это вроде императорского дневника, — перевел тряпичный тигр 666. — Он только что отвесил тебе дикую лесть.]

Вэнь Маомао все еще поражался тому, что за круглым столом, за которым легко уместились бы человек восемь-десять, сидели всего трое: он, тетушка Хо и дядюшка Хо. А перед ними расстилался «скромный обед»: яства с юга и с севера, от сладких до соленых, причем евнухи еще и расставляли отдельно рис, бульоны и сезонные закуски, так что на столе набралось добрых несколько десятков мисок и тарелок.

Повара из императорской кухни, можно сказать, из кожи вон лезли: пусть в дни траура положено есть строго постное, они изо всех сил старались подать блюда затейливо, с шиком и чтобы послевкусие запомнилось надолго.

А то вдруг Его Величество возьмет да заявит, что наян Шунь готовит вкуснее? Куда им тогда девать свой стыд?

Особенно удалось тушеное тофу с лесными шампиньонами: когда евнух поднес блюдо, в нем не было ни капли скоромного, но аромат стоял упоительный. Шампиньоны напитались густым, но легким бульоном, а внутри тофу скрывалась постная, но богатая начинка-ассорти. С каждым кусочком чувствовалось и мастерство повара, и первозданный вкус продуктов.

Если бы Цзяньлань не побоялась, что Вэнь Маомао объестся и желудок встанет, он уплел бы вообще все.

Да, среди прислуги при Вэнь Маомао появилась тетушка Цзяньлань, к которой он привык и которую так любил. Точнее говоря, все дворцовые слуги, что преданно служили в Третьем Дворе, получили огромное повышение по службе — в точности как мечтали в шутливых разговорах.

Великий генерал Хо, уже вовсю уплетавший за обе щеки с такой естественностью, словно они еще в прошлой жизни были одной семьей, пояснил между делом:

— Это старший брат устроил, побоялся, что Ваше Величество проснется и почувствует себя не в своей тарелке.

Прежней челяди из Третьего Двора никак не хватало по штату для службы перед государем, и недостающие места дотошный Хо Цичуань заполнил надежными людьми. Две группы безупречно слились в совершенно новую свиту при особе государя. Если бы не траур по почившему императору, все вокруг просто лопались бы от радости из-за чинов, почестей и прибавки к жалованью.

Людей вокруг Вэнь Маомао стало так много, что он даже не успевал всех запомнить. Но каждый выглядел великолепно вымуштрованным, каждый знал свое дело: пусть даже вся палата забита народом, никакой суеты и шума не чувствовалось.

— А где дядя Цичуань? — спросил малыш.

— Пошел в соседний покои дальше ругаться. Там дело дошло до настоящей злости. Старший брат заругался, что они горланят, а ты как раз пошевелился — сразу видно, спал некрепко, — Хо Цзиньто загребал из миски огромными кусками, умудряясь уплетать изысканные яства с повадками солдата у котла в военном лагере. — Не беспокойся, господам сановникам тоже пожаловали обед.

Чиновник записей деяний, виртуозно владевший стилем уклончивых намеков, тут же начертал: «Во время трапезы Государь внезапно отложил палочки и вопросил приближенных: „Сановники с утра до вечера трудились, вкусили ли они пищу?“ Великий генерал ответствовал: „По милости и добродетели Вашего Величества сановникам уже пожалован обед по высочайшему соизволению“. Государь кивнул и вкусил еще немного».

Маленький тигр заметил:

[Снова подлизался. Правда, тут ему стоило бы добавить: «Сперва осведомился о сытости подданных, и лишь затем молвил о собственном небрежении лишениями; добродетель и сыновняя почтительность заложены в нем от природы, и даже посреди траура он не утрачивает государева достоинства» — вот тогда вышло бы идеально.]

Вжик-вжик, вжик-вжик — кисть выводила иероглиф за иероглифом.

Вэнь Маомао просто не мог этого не заметить и с любопытством спросил:

— Ты теперь так и будешь писать с утра до ночи? Не устаешь?

В ответ чиновник записей деяний снова быстро черкнул: «Государь явил заботу: „Трудишься с кистью весь день, нелегко тебе приходится“. Подданный исполнился глубокого трепета».

666 пришел в ярость:

[Да он чушь городит! Мы с тобой самые близкие друзья на свете, ты мне-то не сказал, что я устал, с чего бы тебе его жалеть?!!]

Вэнь Маомао только и подумал: «Ну ладно...»

— Старший брат оставил меня, чтобы я вас защищал, а заодно ввел в курс дела — рассказал, до чего они там договорились, — великий генерал Хо продолжал держать миску, говоря с набитым ртом. Род Хо происходил из военных, за столом правила молчания не держались, все привыкли делиться новостями за день прямо во время еды.

Хо Ханьгуан молниеносно осадила его:

— Просто ты ему глаза намозолил, вот он и нашел повод выставить тебя отдохнуть.

Вэнь Маомао продолжал наблюдать за молчаливым чиновником записей деяний и заметил, что этот разговор тот и не подумал записывать. Умные люди отлично понимают, о чем писать стоит, а о чем нет. Хотя и Дневник деяний и речений, и официальные Хроники составляются историографами, угол зрения у них разный. Записывать речи и дела — не значит строчить абсолютно все слова и поступки подряд.

Как бы то ни было, первые плоды споров уже созрели.

Перво-наперво утвердили храмовый титул почившего государя — Ин-цзун, а посмертное имя — Дэ-цзун. Одно слово — «доблестный», другое — «добродетельный», вроде бы прекрасные знаки, но вот на деле... Достаточно вспомнить, каким именно правителям в прошлых династиях доставались эти имена, чтобы понять, как придворные мастера язвительности относились к Ин-цзуну.

Девизом правления для Вэнь Маомао выбрали «Суйфэн» — от выражения «обильные годы и богатый урожай», вложив в него простое чаяние о плодородии и благоденствии государства и народа.

Хо Цичуань настоял на этом девизе еще и потому, что, по воспоминаниям брата, четвертый год Цзядэ в прошлой жизни — то есть следующий год — действительно выдастся сказочно урожайным. Не воспользоваться такой удачей ради толики предрассудков было бы просто грешно перед перерождением брата.

Опочивальней же для Вэнь Маомао назначили зал Недеяния.

Как уже говорилось, государи Великой Ци изначально жили именно в зале Недеяния на центральной оси дворца, и лишь после восшествия Ин-цзуна тот перебрался в соседний дворец Чанлэ, сочтя тамошний фэншуй более благоприятным. Хо Цичуань еще вчера ночью в зале Чанлэ обсудил это с сестрой, и Хо Ханьгуан рассудила, что жить во дворце Чанлэ после Ин-цзуна — дурная примета, куда лучше восстановить зал Недеяния.

Хо Цзиньто обратился к малышу:

— Разумеется, если тебе не по душе, мы можем перетереть. Это пока предварительно, старший брат велел отложить окончательное решение.

Да Вэнь Маомао зал Недеяния нравился куда больше! Там же обитал Дерущий Лица Светлый Князь, мальчик давно мечтал на него посмотреть!

Оставалось лишь признать: благородная супруга Хо прекрасно знала вкусы Вэнь Маомао.

Что до остальных обрядов траура и текущих государственных дел по провинциям, по ним тоже в общих чертах сторговались. О них Хо Цзиньто рассказал путано и вкратце, попросту потому что... ничего не запомнил. Эти стариканы были такими пустомелями — могли сцепиться из-за того, с левой или с правой ноги шагать на церемонии, так что он не стал забивать голову чепухой.

Хо Цзиньто запомнил лишь самое главное — то, о чем старший брат строго-настрого велел доложить:

— Остались всего два вопроса, из-за них-то до сих пор и лаются не на шутку.

Вот где развернулась главная битва.

Первое: позволять ли удельным князьям вернуться в столицу для участия в трауре.

В родовых установлениях Великой Ци черным по белому значилось: удельным князьям надлежит служить надежным оплотом на рубежах, самовольно покидать свои владения запрещено. Долгие годы это правило строго блюли, и редкие исключения делались лишь тогда, когда новый государь лично направлял указ с приглашением тому или иному князю прибыть в столицу.

Часть сановников считала, что пускать князей незачем: намеками да полунамеками сквозило опасение, как бы те под предлогом траура не собрали войска и не создали прямую угрозу юному монарху. К тому же, если позволить явиться сразу нескольким владыкам, они непременно сговорятся. Собрать всех смутьянов в одном месте — все равно что бросить пригоршню пельменей в кипящее масло.

Другая же часть вельмож рассуждала иначе: если не пустить ни одного князя, новый государь мал годами, и некоторые честолюбцы решат, будто с престолонаследием нечисто, а двор струсил, — и поднимут мятеж.

Куда ни кинь — всюду клин.

— Старший брат считает, что идеальных решений на свете нет, все это лишь игра с вероятностями, — Хо Цзиньто доел две плошки риса, закинул в рот четыре жареных пирожка, мимоходом утопив один из них в выдержанном уксусе из Саньцзиня, и беспечно бросил: — А по мне, раз уж стража Тигриного Рыка сейчас в столице, чего бояться-то?

Вздумают князья бунтовать в столице — тут же их и скрутим; вздумают бунтовать в уделах — пойдем да раскатаем их земли в лепешку. Куда проще, чем как почивший государь — высчитывать да плести интриги, чтобы вернуть крупицу власти.

Хо Цзиньто и раньше говорил: сейчас самое лучшее время для удара, не только потому что Ин-цзуна легко заколоть, но и потому что военную власть у рода Хо еще не успели отобрать. В отличие от будущего, где после появления наследника их влияние достигло зенита, сейчас, даже без наследника престола, связываться с ними никто не смел.

Хо Цзиньто обратился к будущему венценосному племяннику:

— Старший брат велел передать тебе: не бойся ничего. Что хочешь делать, то и делай.

А мы, взрослые, за тебя всегда постоим.

— А можно призвать в столицу князя Су? — у малыша Вэнь Маомао действительно нашлась собственная задумка.

В Великой Ци, где большинству князей давали уделы по древним царствам — Ци, Чу, Янь, Хань, Чжао, Вэй, Цинь, — князь Су одним своим титулом выделялся среди прочих. Не тем, что был безответным тихоней, а тем, что от него шарахались, как от черта.

Скажем так: даже Ин-цзун его побаивался. Все эти годы, с самого восшествия Ин-цзуна, князь Су без устали слал доклады с просьбой привезти матушку взглянуть на столицу, и государь ни разу не дал согласия — при жизни они так ни разу и не увиделись.

А Вэнь Маомао еще в Цзянцзо наслышался баек о князе Су и теперь хотел поглядеть: правда ли у того синяя морда с клыками и три головы с шестью руками?

Хо Цзиньто и глазом не моргнул:

— Ладно, сейчас пойду скажу старшему брату. Еще о каких князьях любопытно узнать?

Вэнь Маомао подумал и покачал головой — остальных он совсем не знал:

— Пусть дядя Цичуань сам решит. — А потом спохватился: — Ой, нет! Князя Цинь нельзя, Гуаньгуань его терпеть не может.

— Договорились. — Коротко, ясно и без лишних слов.

Тряпичный тигр стоял в стороне, обозревая покои, и едва не лопался от восторга:

[Князь Су — это дело! Князь Су — просто блеск! Раз от одного его имени у всех голова раскалывается, он наверняка первостатейный злодей. Объединимся ли мы с ним во злодейский союз или схлестнемся в жестокой битве — в любом случае устроим миру сущий кошмар!]

Второе: повышение в чинах и раздачу наград остальным можно обсудить попозже, а сейчас главное — определить статус вдовствующей императрицы.

Вне всяких сомнений, императрица Пэй становилась вдовствующей императрицей Пэй.

Хо Цичуань рассуждал так: не мог же их род хлопотать задарма? Две вдовствующие императрицы при двух дворцах — это то, что причитается им по праву.

Род Пэй же стоял на своем: от века такого не бывало! Раз новый правитель взошел на престол, он сам собой считается сыном императрицы, с какой стати отдавать его на воспитание благородной супруге? Род Хо могуществен, но не до такой же степени, чтобы закрывать ладонью все небо!

В соседней комнате сейчас объявили передышку, но стороны так и не уступили друг другу ни пяди. Даже за едой сановники обеих партий сидели строго порознь, держась подальше от бессовестных противников.

Впрочем, Хо Цичуань не слишком тревожился.

Его ответ был предельно прост:

— Не хотите, чтобы она воспитывала государя — ладно. Но у моей сестры нет детей, разве не полагается ей иметь приемного сына, дабы радовал ее на склоне лет и проводил в последний путь? Давайте, выбирайте сами.

Которого из троих детей вы готовы со спокойной душой записать на род Хо?

В этот миг почти все вельможи поняли почившего Ин-цзуна: если уж выбирать из троих, то Вэнь Маомао, за душой у которого никого не было, подходил лучше всего. Иначе, даже держи они юного государя в руках, при виде союза рода Хо с князем Цинь или с князем У сон и покой пропали бы напрочь.

Пэй Минда была женщиной умной и понимала, какой выбор выгоднее.

Она понимала и то, как благородная супруга Хо жаждет ребенка — точно так же, как и она сама. Она не смела выказывать это при почившем государе, ибо тот вовсе не желал, чтобы у знатных родов оказался на руках законный наследник; что было бы дальше — неведомо, но тогда это исключалось.

Тряпичный тигр растолковал Вэнь Маомао:

[Либо согласиться делить с благородной супругой опеку над тобой, да еще, может, самой вырастить другого ребенка, либо ждать, пока род Хо возведет на трон другого императора, уже из своих ставленников.]

Разумеется, род Хо так бы не поступил, да только род Пэй об этом не знал. Они не смели рисковать, прекрасно понимая, что в стычке у врат Сюаньу их шансы на победу ничтожно малы.

Словом, Хо Цичуань знать вообще не ставил ни в грош. Его по-настоящему заботило лишь мнение сестры и племянника, так что перед уходом он бросил брату на ходу:

— Насчет вдовствующей императрицы вопрос решенный. Постарайся, чтобы Гуаннян поскорее признала его сыном.

Услышав это, Хо Ханьгуан лишь сочла, что брат ведет себя невыносимо деспотично. Кем он себя возомнил — патриархом из древних времен? Она торопливо отложила драгоценные палочки и закрыла уши Вэнь Маомао:

— Не слушай ты глупости моего брата! С чего это вдруг ты обязан называть меня матерью? Моя двоюродная сестра с детства осталась сиротой, приехала в столицу под наше крыло, всегда звала мою матушку тетей, и матушка относилась к ней с великой любовью. И я к тебе так же. Нам нельзя вернуться в Цзянцзо, приходится торчать в Юнцзи и терпеть этот дурацкий престол, и без того обидно, так еще...

Хо Цзиньто удивился: «Чего? Быть императором — это обидно?»

Но слепо любящая матушка на такое внимания не обращала.

Вэнь Маомао захлопал глазками:

— Но я хочу признать тетушку мамой! Тетушка разве не хочет быть моей матушкой?

Хо Ханьгуан замерла: «О-о-о!»

Да как же не хотеть! Она знала, что иные женщины прекрасно живут без детей всю жизнь, понимала, что кто-то просто не любит ребятишек от природы, и никогда бы не стала неволить. Но ведь сама она была не такой! Она обожала детей: в детстве, играя с сестрой в дочки-матери, непременно воображала себе самого пригожего малыша.

Она не показывала этого открыто лишь потому, что прекрасно знала нравы отца и братьев: покажи она хоть малейшее желание, те не постеснялись бы сосватать ей какого-нибудь смазливого стражника.

Но рожать самой она страшилась — боялась боли и смерти.

По крайней мере, в нынешней Великой Ци ни один лекарь не мог поручиться, что женщина избежит мук деторождения. А разлучать чужую мать с сыном ей не позволяла совесть.

Оставшийся круглым сиротой, да еще с кровью императорского рода, Вэнь Маомао казался сущим даром небес.

Но все же... все же, помня обо всем, благородная супруга Хо взвешивала каждое слово, боясь ранить дитя:

— Но ты же говорил, что у тебя есть свои папа и мама.

— Есть, — ответил Вэнь Маомао с такой уверенностью, будто дважды два — четыре. — Разве в других семьях не бывает по нескольку детей? Так почему у одного ребенка не может быть нескольких матушек и батюшек?

Хо Ханьгуан подумала: «Ты так складно говоришь, что мне и возразить нечего».

И впрямь, разве не может у человека быть двух матерей?

У ее двоюродной сестры их было две: одна родила, а другая — мать Хо Ханьгуан — вырастила.

— Так бабушка говорила!

Бабушка Вэнь Маомао ушла из жизни прошлой зимой — она оставалась его единственной родной душой. Старушка изо всех сил цеплялась за жизнь ради маленького внука, но, увы, болезни от тяжких трудов смолоду не позволили ей одолеть судьбу.

Перед смертью она выплакала почти все глаза, но крепилась, сжимая ручонку внука, который едва возвышался над постелью, и раз за разом перебирала возможные повороты его будущей доли, стараясь втолковать все так, чтобы ребенок понял и принял.

«Твои мама с папой погибли, когда перевернулась повозка, натерпелись мук перед смертью, так что последний вздох для них, может, стал облегчением».

«Когда твоя матушка еще была в памяти, она умоляла меня лишь об одном: не давай Маомао помнить меня, пусть ребенок обо мне не знает».

Она отреклась не от нехватки любви — напротив, от безмерной любви пошла на такой шаг в последний миг. Не хотела, чтобы Вэнь Маомао, войдя в разум, заново переживал боль утраты матери; не хотела и того, чтобы память о первой матери оставила осадок в сердце той, что станет ему второй.

«Твоя мама была доброй душой, всю жизнь думала о других».

«А вот я, старуха, не такая, я не смогла исполнить ее просьбу. Я хочу, чтобы ты помнил: твою маму звали Чжоу Цяо, родом из Цзянцзо, дом ее стоял к югу от Цзичуаня — той самой речки, где ты так любил ловить рыбу. Она умела и охотиться, и вышивать, с малых лет кормилась по чужим дворам, досыта хлебнула сиротского горя, а потому всем сердцем желала, чтобы у тебя была полная семья».

Невестке Чжоу Цяо, когда та умерла, едва минуло восемнадцать. Как и у свекрови, у нее не было громкой фамилии или ученого, изысканного имени, не было великих деяний, а самым далеким и прекрасным местом, где она бывала, оставалась управа Цзянцзо.

«Но твоя мама любила тебя так же крепко, как и я, и этой любви нечего стыдиться».

«Кому-то родителей назначают небеса, а кто-то находит их потом сам. Нашему Маомао очень повезло: ему достались оба счастья».

Если встретишь человека, с которым захочешь стать семьей, расскажи все начистоту и искренне спроси, согласна ли она стать твоей родней. Никто никого не заменит — вы просто станете большой семьей, где все поддерживают друг друга на жизненном пути. А если она откажется — ничего страшного, ведь у тебя все равно останутся родные отец и мать, ты ничего не потеряешь.

— А государь... — благородная супруга Хо осеклась на полуслове, все поняв.

В представлении ребенка крепко сидел наказ бабушки: чтобы стать семьей, нужно договориться. Далекий родич-государь ничего с ним не обсуждал, значит, все просто ошиблись. А сейчас мальчик совершенно искренне звал ее: согласна ли тетушка стать моей семьей?

Да конечно же согласна!

Глупая мама обняла глупого сыночка, заливаясь слезами. Знай она наперед, что Вэнь Маомао вовсе не противится, заговорила бы первой давным-давно, к чему было заставлять дитя ломать над этим голову!

Стоявший рядом чиновник записей деяний ощутил прилив вдохновения: «В дни свежего траура мать явила милость, а Государь — детскую преданность; посреди скорби их взаимная опора лишь укрепилась, что среди несчастья явилось истинным благословением».

#

http://bllate.org/book/42231/5407076

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь

Инструменты
Настройки

Готово:

100.00% КП = 1.0

Скачать как .txt файл
Скачать как .fb2 файл
Скачать как .docx файл
Скачать как .pdf файл
Ссылка на эту страницу
Оглавление перевода
Интерфейс перевода