Горный ветер свистел в кронах, шумело бескрайнее море леса. Крик Гу Юньцю вырвался настолько отчаянным, что перепугал стаю птиц. В пустом ущелье ещё долго отдавались эхом эти вопли: «А-а-а-а!», отчего между бровей Ли Цунчжоу пролегла глубокая, словно изрезанная ущельями морщина.
Хоть Юньцю исполнилось всего восемь лет и он был ещё ребенком, весил он немало. Из-за неудобного положения — мальчик полулежал на мостике — Ли Цунчжоу едва удавалось удерживать его.
Юньцю замер в ожидании. Он почувствовал, как парень рывком попытался подтянуть его, но сверху донесся сдавленный стон, и тело снова соскользнуло вниз. От страха он зажмурился, а когда разжал веки, на лицо упали две горячие капли.
Ли Цунчжоу держал его изо всех сил. Вытянутая под нелепым углом левая рука скребла по острому краю каменной плиты и грубой цепи. Из разорванного рукава сочилась алая кровь. Непрерывной струйкой она сбегала по предплечью к запястью, перекатывалась через тыльную сторону ладони и стекала с кончиков пальцев.
Гу Юньцю онемел.
Боль обрушилась резкая, отчаянная, отчего у Ли Цунчжоу даже потемнело в глазах. Но вопреки инстинктам он не разжал пальцев и продолжал мертвой хваткой держать мальчика.
Когда туман перед глазами рассеялся, Ли Цунчжоу опустил взгляд и заметил, что у барчука покраснели веки.
— Чего разнюнился?
У мальчишки была бледная кожа; капля крови, протянувшаяся по щеке от порыва ветра, казалась ярким росчерком румян. Юньцю смутился, поджал губы и еле слышно пробормотал:
— Благородный... благородный муж побеждает и находит это прекрасным! А коль... коль красиво убивать, так и радоваться этому не зазорно!
Ли Цунчжоу на мгновение лишился дара речи. Что за ахинея?
Юньцю помешкал и, заставив себя встретиться с ним взглядом, добавил:
— Вот и в «Дао Дэ Цзин» сказано: если нравится убивать, дело житейское...
«Дао Дэ Цзин»? Ли Цунчжоу не помнил в трактате ничего подобного. Быстро пробежав в памяти пять тысяч иероглифов, он вспомнил главу об оружии: «Оружие — инструмент недобрый, не для благородного мужа... Победе не следует радоваться, а кто радуется ей — тот упивается убийством».
Смысл сводился к тому, что даже вынужденная победа в бою не должна приносить жестокой утехи. Юньцю же перевернул мудрость древних с ног на голову.
«Вот ведь сопляк...»
Ли Цунчжоу криво ухмыльнулся. Нашел же оправдание для кровавых утех!
Сжав зубы и собравшись с силами, он уперся ногами, задействовал внутреннее дыхание и совершил невозможное — рывком вытянул Юньцю на мост.
Истратив последние силы, Ли Цунчжоу повалился навзничь прямо на каменные плиты.
В лазурном небе сияло солнце, вереница белых цапель уходила за облака. Пронзительный ветер сменился легким, прохладным бризом.
Немного переведя дух, Ли Цунчжоу сел и осмотрел левую руку. Внешняя сторона предплечья была содрана цепью — глубокая рана с побелевшими краями и прилипшими кусочками кожи выглядела жутко. Внутренняя сторона сплошь покрылась тёмно-пурпурными ссадинами от удара о каменный настил.
— Цыц...
Глядя на эти повреждения, Ли Цунчжоу вдруг ощутил странный укол иронии. В прошлой жизни он прошел через сотни битв, неоднократно оказывался на грани жизни и смерти, но ни разу не получал столь нелепой травмы.
Он ведь мог просто разжать пальцы. Здесь, в глуши заброшенного монастыря, среди тишины и заросших троп, никто бы не заподозрил восьмилетнего ребенка в гибели маленького наследника. Тем более с такой раной. И всё же он удержал его.
Жалость? Сострадание?
Ли Цунчжоу усмехнулся про себя. Глупости. Человек с его судьбой обречен жить в аду и проливать кровь.
Гу Юньцю, спасительно извлеченный из пропасти, ещё долго сидел не шевелясь. Лишь услышав этот сдавленный цык, он смущенно моргнул и украдкой взглянул на спасителя. На первый взгляд монах казался мрачнее тучи. Но если присмотреться, в его глазах пылал странный огонек — он разглядывал свою страшную рану едва ли не с увлечением!
«Ну и ну... — подумал Юньцю. — Настоящий коварный принц. Уже в восемь лет пылает страстью к крови и увечьям».
Пока Юньцю витал в облаках, монах уставился на него холодно:
— Идти сам можешь?
Голос прозвучал отрезвляюще. Юньцю вскинул голову и наткнулся на недовольную физиономию.
— Могу! Ещё как могу! — Он ухватился за цепь и подскочил.
До края моста оставалось буквально пара ступеней. Убедившись, что барчук твердо стоит на ногах, Ли Цунчжоу развернулся, не желая лишних разговоров. Но едва успел сделать шаг, как за спиной раздался вопль.
Юньцю сделал движение и каким-то непостижимым образом запутался в собственных ногах. Потеряв равновесие, он замахал руками и с маху повалился назад.
Ли Цунчжоу не успел уклониться — Юньцю врезался в него всем весом.
Падение вышло крайне неловким: Юньцю обрушился монаху на спину, а тот приземлился боком, прямо пораженной левой рукой в грязь и жесткую траву. Острая боль пронзила плечо. Сдерживая вспышку гнева, Ли Цунчжоу скинул с себя недотёпу.
Удар о землю окончательно привел Юньцю в чувство. Аромат свежей травы и мягкость дерна вернули онемевшим конечностям чувствительность. Он сел, но, бросив взгляд на руку Ли Цунчжоу, замер в ужасе. Рана снова лопнула, и смешанная с грязью кровь потекла с новой силой.
Юньцю вжал голову в плечи, точно испуганная перепёлка:
— Ты... как ты?
В ответ раздался ледяной смешок:
— А сам как думаешь?
Юньцю виновато высунул кончик языка — опять накосячил! Попытался подняться, но в правой лодыжке вспыхнула резкая боль. Опустив взгляд, он увидел, что щиколотка разбухла, точно пышный пампуш. Пробовал встать раз, другой — бесполезно. Когда он вознамерился сделать третью попытку, над головой раздался тяжелый, обреченный вдох.
Чья-то рука бесцеремонно схватила его за локоть и подняла на ноги.
— Ой-ой-ой, больно!
Ли Цунчжоу сжимал его руку без тени жалости.
Юньцю похлопал глазами: «Впрочем... ему-то точно больнее».
— Пошли, — бросил монах и потащил его за собой.
— Э-эй! Ты... ты ведь не собираешься меня прикончить?! — задергался Юньцю. — Я поклянусь! Никому ничего не скажу! Честно-честно, я ничего не видел!
Ли Цунчжоу потерял дар речи. Что в голове у этого увольня? Он резко обернулся и свирепо вылупился на него:
— Ещё одно слово — и я лично сброшу тебя с моста.
Юньцю моментально зажал рот ладонями.
Больше Ли Цунчжоу не обронил ни звука. Словно куль с мукой, он приволок барчука на подворье, толкнул на каменную скамью и ушел в дом. Спустя мгновение он вынес тканевый сверток и швырнул его Юньцю.
Тот едва успел подхватить поклажу. Внутри звякнули золотые ножнички, бинты, мази и всякие пузырьки. На одном из них, из белого фарфора с красной притертой пробкой, имелся рисунок журавля.
Швырнув лекарства, Ли Цунчжоу подошел к колодцу, поправил ворот и вытащил ведро. Набрав ледяной воды, он сбросил монашеский балахон, зачерпнул воду ковшом и стал промывать рану. Обернувшись, он обнаружил, что Юньцю так и сидит в ступоре с узелком в руках.
— Использовать не умеешь?
— А? Нет-нет! — Юньцю замахал руками. — Умею, умею!
Он отложил сверток, выудил заживляющее снадобье, неуклюже подхватил ножнички и бинт, после чего хромая направился к Ли Цунчжоу.
Глядя, как этот уволень ковыляет к нему, Ли Цунчжоу не выдержал и сдавил пальцами переносицу. Сделав шаг навстречу, он вырвал у парня ножницы, бинты и лекарство, а затем выудил из свертка баночку с синей крышкой и швырнул к воротам:
— Это от ушибов и растяжений. Для твоего прислужника.
Юньцю удивленно обернулся. У ворот, межуясь, стоял Дяньсинь. Прислужник подхватил баночку, а Ли Цунчжоу указал на остатки воды в ведре:
— Пользуйтесь.
И отвернулся, принимаясь за обработку собственной раны.
При растяжениях первым делом нужен холод, чтобы спала опухоль — ледяная колодезная вода пришлась как нельзя кстати.
Дяньсинь подбежал к ведру, смочил чистую тряпицу и приложил к распухшей ноге Юньцю.
— Молодой господин, вы... вы в порядке? — голосом, дрожащим от вины, спросил слуга. В его глазах стояли слезы.
— Ну-ну, я же цел, — успокоил его Юньцю.
— Это я во всем виноват! — Дяньсинь сгорал от стыда. Кабы не этот юный монах, его господин очутился бы на дне пропасти.
— Ты просто испугался, — Юньцю не держал зла; Дяньсинь ведь был совсем ребенком. — Я сам оступился, не бери в голову.
Однако Дяньсинь дал себе зарок: он обязательно станет учиться боевым искусствам у дяди Цзяна, чтобы впредь защищать хозяина.
Пока слуга раз за разом менял холодные компрессы на его ноге, Юньцю украдкой наблюдал за Ли Цунчжоу.
Маленький монах действовал ловко и сноровисто: густо засыпал рану порошком, зажал один конец бинта зубами и быстрыми, уверенными движениями обмотал руку.
Глядя на него, Юньцю почувствовал, как бешено стучавшее сердце наконец успокаивается.
«Значит... убивать он меня не собирался...»
Закончив с перевязкой, Ли Цунчжоу швырнул обрывки окровавленной рясы на землю, поправил повалившуюся жаровню и заново водрузил котелок с отваром. Ни разу не взглянув на гостей, он шагнул в дом, чтобы проверить состояние Уина.
Черный страж все еще метался в бреду. Видимо, очнувшись ранее, он принял Ли Цунчжоу за врага, совершил отчаянный выпад и снова лишился чувств от полного изнеможения. Ли Цунчжоу коснулся его лба — тот горел. Собрался было сходить за новым ведром воды, как заметил высунувшегося из-за дверного косяка Юньцю.
На самом деле Юньцю стоял у порога уже некоторое время. Увидев, что темнокожий юноша живой, а Ли Цунчжоу заботится о нем, он понял, какую глупость наплел на мосту. Кончики его ушей и щеки вспыхнули от стыда. Захотелось сквозь землю провалиться.
Ли Цунчжоу одарил его прохладным взглядом и прошел мимо с пустым ведром.
— Прости меня, — Юньцю виновато почесал нос. — Я... всё неправильно понял.
Ли Цунчжоу не удосужился ответить, лишь скинул одеяло, скрупулезно осматривая раны Уина.
Юньцю вцепился в дверную раму. Хоть монах и хмурился, движения его оставались бережными. И раз уж ни о каком убийстве речи не шло...
Шмыгнув носом, Юньцю искренне произнес:
— Спасибо, что спас меня.
Ли Цунчжоу бросил на него короткий взгляд. На этот раз Юньцю не испугался, а наоборот — смущенно улыбнулся.
«А мальчишка вовсе не злой, просто вид у него угрюмый», — подумал Юньцю. Они ведь даже не были знакомы, он сам раньше всучил ему обкусанное пирожное, а тот не просто не затаил обиду, но и рисковал жизнью, вытягивая его из пропасти, да еще и лекарством поделился.
Юньцю задумчиво прислонился к косяку. В прошлой жизни Ли Цунчжоу превратился в жестокого безумца... Но ведь этому должна быть причина! До разрушения храма Служения Отечеству все знали его как благородного, сдержанного юношу. Не мог же он стать монстром за одну ночь?
Юньцю крепче сжал баночку с мазью. Маленькому монаху сейчас всего восемь лет — они ровесники! После того, что произошло на мосту, они наверняка смогут заговорить, а может, даже подружиться. Если приложить усилия и наладить с ним отношения... не удастся ли избежать уготовленной судьбой гибели?
От этих мыслей Юньцю вновь воспрянул духом. Он выпрямился и снова высунулся из-за двери:
— Твой друг выглядит очень плохо. Может, мне позвать лекаря...
— Не нужно, — перебил Ли Цунчжоу, посмотрев на него как на дурака.
Юньцю нетерпеливо похлопал ресницами, не понимая реакции.
— Кабы в монастырских кельях у подножия было безопасно, — процедил Ли Цунчжоу через зубы, — с чего бы мне тащить его в эту глушь?
— А...
Опасаясь, что барчук наделает глупостей, Ли Цунчжоу снизошел до объяснений:
— Его оклеветали и схватили. В данный момент он беглец. Попадет в руки стражи — его убьют. Понимаешь?
— Значит...
— Значит, он может укрываться только здесь, — договорил монах. — Когда оправится, я найду ему другое пристанище. Но сейчас никто не должен знать, что он тут.
Юньцю быстро закивал: теперь-то все стало предельно ясно.
Ли Цунчжоу одарил его предостерегающим взглядом и умолк.
Юньцю выбрался из дома и осторожно присел на крыльцо.
Вот это да. Какой поворот! Неужели Ли Цунчжоу облюбовал этот домик по той же причине?
Дяньсинь тем временем не бездельничал: прибрался во дворе, подмел осколки, поднял опрокинутые табуреты и навел порядок у жаровни, поглядывая за булькающим отваром.
Пока Юньцю размышлял, как бы намекнуть Ли Цунчжоу, что ему тоже нужна эта комната, у ворот послышались шаги. Двое монахов, привлеченные дымком от лекарственного отвара, заглянули во двор.
Заметив Юньцю на крыльце, они просияли:
— Маленький наследный принц! Так вот вы где!
— А? — Юньцю поспешно поднялся, пытаясь заслонить собой дверной проем. Однако в свои восемь лет он едва доставал до середины двери.
К счастью, монахи не стали подходить ближе. Поклонившись у ворот, один из них произнес:
— В столицу прибыл торговец по фамилии Чжоу. Прежде он был жертвователем нашего храма, да и с вашей матушкой, княгиней, у него давние связи. Нынче он покидает столицу и перебирается на юг, в Цзяннань, а перед отъездом привез множество даров для обители. Княгиня везде ищет вас!
«Торговец Чжоу?»
Юньцю на мгновение задумался и вспомнил: в прошлой жизни в поместье действительно приезжал какой-то купец с такой фамилией. Тогда Юньцю не поехал в храм Служения Отечеству, а когда отец велел выйти к гостю, мальчик предпочел сбежать к Шунь-гэ, чтобы играть в чуаньвань. Перед уходом тот купец оставил ему в подарок драгоценные туфли из хучжоуского шелка.
Значит, это он?
— Ах да, Маленький наследный принц, вы случайно не встречали нашего младшего брата Минцзи? — Монах почесал затылок и на пальцах описал внешность Ли Цунчжоу.
В доме Ли Цунчжоу притаился, внимательно слушая разговор.
Снаружи Юньцю с самым честным видом покачал головой:
— М-м? Нет, не видел.
— Вот странно-то... — пробормотал монах. — Неужто он в хранилище сутр? Братья говорили, будто видели, как он поднимался на заднюю гору...
— А зачем он вам, святые отцы?
— Да всё из-за того же купца! Наставник Юанькун велел созвать всех послушников, а при подсчете не досчитались только брата Минцзи...
Юньцю понимающе протянул:
— О-о-о...
— Ладно, — монах вздохнул и сложил ладони в приветствии. — Если встретите его, передайте, пожалуйста, чтобы незамедлительно шел в Зал Дхармы.
Юньцю кивнул и чинно ответил монашеским поклоном.
Едва послушники скрылись из виду, Юньцю облегченно перевел дух: фух, пронесло!
Из дома медленно вышел Ли Цунчжоу.
Услышав шаги, Юньцю обернулся. Заметив, как насупился монах, он указал подбородком на ворота:
— Ну вот, сам слышал. Зал Дхармы... Пойдешь?
Ли Цунчжоу качнул головой. Помешкав, он отвернулся и тихо проронил:
— Спасибо.
Юньцю просиял:
— Хе-хе, да не за что!
Ли Цунчжоу опустил взгляд. У этого изнеженного барчука раскосые миндалевидные глаза сияли так ярко, а на щеках играли милые ямочки, что под палящим полуденным солнцем он походил на красующегося павлина.
— Кстати! — неожиданно воскликнул Юньцю. — Открою тебе тайну: я сегодня убежал тайком. Так что про случай на мосту Шуньюнь — ни слова моей матушке!
Ли Цунчжоу нахмурился: к чему этот разговор?
А Юньцю уже протягивал ему левый мизинец.
—... Что это?
— Теперь я знаю твой секрет, а ты — мой. Мы в расчете! И оба обещаем молчать. Давай скрепим мизинцами?
Ли Цунчжоу уставился на его тонкий пальчик так, будто увидел ядовитую змею, и сдвинул брови к переносице.
Юньцю и сам понимал, насколько это выглядит по-детски. Но ведь монаху всего восемь лет! Разве мизинчики — не идеальный уговор для детей?
Однако, вскинув глаза, он столкнулся со сплошным отвращением на лице Ли Цунчжоу.
«М-да... Забыл, что передо мной суровый и хладнокровный типок».
Юньцю смущенно отдернул руку, собираясь перевести всё в шутку, но Ли Цунчжоу молча развернулся, шагнул в дом и перед самым его носом с грохотом захлопнул дверь.
Оставшись с носом, Юньцю обиженно надул губы:
«Ну и ну... Чего он опять разозлился-то? Поди разбери, что на уме у этого маленького монаха!»
http://bllate.org/book/40574/5194491
Готово:
