Глава 10
Гу Юньцю растерянно моргнул: в его памяти не сохранилось ни единого воспоминания об этом случае.
Гоува и сам понимал, что молодой господин ничего не помнит. Всё случилось два года назад, в лютую снежную пору. Слуги во дворе, спасаясь от холода, откровенно отлынивали от работы и свалили на мальчишку всю самую грязную и тяжёлую кладь.
Таща ведра с водой, он поскользнулся у самых ворот, вымок до нитки и к вечеру слёг с тяжелейшим жаром. Дворовые же не то что лекаря не позвали — избили его бамбуковыми розгами, обвинив в притворстве.
На счастье, мимо проходил Гу Юньцю. Он с ходу осадил зарвавшуюся челядь и велел немедленно привести врачевателя.
— Для вас, молодой господин, это... это была лишь малая милость, но для меня — спасение жизни! — Гоува смотрел на него с искренним благоговением, глаза его лучились светом.
Гу Юньцю от такого пылкого взгляда смутился. Слегка потёр кончик носа и потянул мальчишку за руку, заставляя подняться.
Кто бы мог подумать, что их связывает подобная история!
Гоува встал и покорно поклонился, изъявляя нижайшую благодарность.
Глядя на него, Юньцю ощутил, как к горлу подступает волна теплой симпатии.
— Давай-ка я сменю тебе имя! — неожиданно предложил он.
Мальчик по привычке хотел было замахать головой, но вовремя сообразил, что кличка Гоува — Собачонок — и впрямь звучит нелицеприятно. Застенчиво вспыхнув, он несмело кивнул.
Юньцю перебрал в уме с десяток сулящих богатство имен вроде Фувана, Лайцая или Юаньбао, но все они показались ему слишком избитыми. Вдруг взгляд его упал на стоявший неподалёку коробок с угощениями.
— Придумал! — просиял он. — С сегодняшнего дня звать тебя будем Дяньсинь. Будешь моим маленьким Дяньсинем!
Дяньсинь?..
Мальчик растерянно моргнул. Юньцю так и не понял, пришлось ли имя по душе слуге, однако заметил, как из-под лохматой чуприны вспыхнули пунцовым цветом кончики ушей.
Позже это прозвище одобрила и княгиня Нин. Запись о Гоуве изъяли из общих списков княжеской челяди, официально сменили ему имя и назначили жалование в один серебряный зан.
Гу Юньцю сдержал обещание: отныне он каждое утро усердно принимался за чтение и письмо, чем несказанно радовал княгиню.
Более того, к занятиям он привлёк и Дяньсиня. Мальчишки часами сидели на корточках в небольшом дворике, вычерчивая иероглифы прямо на песке.
Прутик тонкой древесины подчинялся пальцам куда охотнее тяжелой кисти. Поначалу Юньцю испытывал непривычное неудобство, но вскоре наладился выводить ровные, изящные черты и даже взялся обучать слугу простейшей грамоте.
Как-то раз княгиня проходила мимо и услышала, как её сынок наставляет мальчонку:
— Запомни, эти два иероглифа — «Дянь» и «Синь». Твоё имя.
Написать иероглиф «Дянь» — задача не из лёгких.
Госпожа Сюй украдкой глянула на песок и к своему изумлению обнаружила, что знаки выведены весьма недурно: хотя в них не прослеживалось изысканности старых мастеров, линии выходили строгими, прямыми и статными.
Княгиня пришла в неописуемый восторг, списав всё на плоды недавнего усердия сына. Прикрыв рукавом улыбку, она подумала, что подобные занятия пойдут ему лишь на пользу.
***
Впрочем, обучая Дяньсиня грамоте, Гу Юньцю преследовал и собственную тайную цель.
Он прекрасно помнил, что в книжных лавках столицы продается немало трудов, посвященных коммерции и ведению дел — вроде «Руководства по ломбардному делу», «Семисловной песни рыбака» или «Собрания бесед о торговле».
Отправь он за ними управляющего подворьем, тотчас поднялся бы ропот: мол, молодой наследник опустился до торгашества и пренебрегает обязанностями. Дойди весть до родительских ушей — не избежать долгих расспросов.
А вот если грамотой овладеет Дяньсинь, можно будет просто составить список и выпроводить мальчишку в город — шито-крыто, никто и не почует.
К тому же книги для нужд княжеского сына оплачивались из казны подворья. Вряд ли управляющие стали бы учинять разбирательства из-за пары-тройки медяков.
Поучив слугу ещё несколько дней, Юньцю решил, что пора действовать, и велел Дяньсиню отправиться в город.
Не зная точно, что именно продается сейчас в лавках столицы, он набросал список по памяти, а чтобы не смущать мальчишку, добавил:
— Если найдёшь эти книги — замечательно. Если же их не окажется, покупай по одному экземпляру каждого сочинения, какое увидишь!
— П-по одному экземпляру каждого?.. — опешил Дяньсинь.
Юньцю уверенно кивнул. Но тут же побоялся, что ноша окажется не под силу слуге, и решил было испросить у матери экипаж.
— Не надо, молодой господин! — Дяньсинь торопливо потянул его за рукав. — Мой дядя работает кучером в столице, он поможет всё довезти. Зачем поднимать шум?
— Дядя?
Дяньсинь тут же без тайн выложил всё о своём родиче:
— Дядя прежде служил в войсках на Северо-Западе. В этом году подпал под сокращение, вернулся в столицу и нанялся возницей. Я сбегаю к нему, попрошу помочь — он не откажет.
Юньцю склонил голову набок:
— А мы не помешаем его службе?
— Я сперва разузнаю, свободен ли он.
Юньцю размыслил: если просить карету у княгини, та всенепременно станет допытываться, за какими такими книгами собрался слуга. Чем меньше вопросов, тем лучше.
— По рукам! Делай, как задумал.
***
Получив указания, Дяньсинь в тот же день спрятал за пазуху список и отправился на поиски Цзян Цзюня.
Нынешний хозяин Цзян Цзюня, мелкий чиновник из Управления экономических споров, нанял его через артель посредников. Сам чинуша отличался кротким и уживчивым нравом, да вот беда — его престарелая мать обладала вздорным и желчным характером. Чуть что не по ней — вымещала злобу на слугах, сыпля бранью и побоями.
Не прослужив и десяти дней, Цзян Цзюнь уже ходил в синяках и ссадинах.
Будучи бывалым солдатом и владея боевыми искусствами, он мог бы дать отпор, но перед ним была немощная старуха. К тому же работа требовалась ему как воздух, чтобы не сдохнуть с голоду, так что приходилось сцеплять зубы и терпеть.
На счастье, в этот день у Цзян Цзюня выдалась передышка. Выслушав просьбу племянника, он без лишних слов запряг подводу.
По дороге Дяньсинь во всех подробностях расписывал свои последние дни: как молодой господин Гу Юньцю спас его, отмыл от чести навет, даровал новое имя и взялся учить грамоте.
— Он и писать тебя учит?!
— Ага! — Дяньсинь раскраснелся от восторга.
Простому люду учение давалось неимоверным трудом, и, слыша рассказ мальчишки, Цзян Цзюнь невольно смягчился ликом:
— Что ж... Это доброе дело.
В столице о наследном принце Гу Юньцю ходила дурная слава: мол, спесивый вздорный забияка, с которым невозможно сладить. Однако во время недавней встречи в Переулке Процветания Цзян Цзюню показалось, что мальчишка вовсе не так плох, как о нём судачат.
А уж после рассказов Дяньсиня и вовсе стало ясно: молва бессовестно врёт.
***
Самая крупная книжная лавка столицы ютилась на краю квартала Гармонии и Спокойствия, в аккурат за каменной оградой Академии Зеленого Солнца.
Лавочник, едва глянув на княжескую подорожную грамоту, сразу понял, откуда прибыли гости, и распорядился подать им лучшего чаю. Его предупредительность оказалась настолько навязчивой, что Дяньсинь, как ни пытался отказаться, всё же был вынужден пригубить напиток.
Квартал Гармонии и Спокойствия примыкал к самому Запретному городу. Здесь располагались три из Пяти ведомств — Призрения, Дворцовой утвари и Приёма гостей. К западу тянулись допросные палаты Министерства наказаний, а чуть южнее находилась Южная тюрьма, в народе именуемая Тёмницей.
В последние дни Ли Цунчжоу наведывался сюда чуть ли не ежедневно.
От чаевара у подножия горы Поклонения Дракону он разузнал, что улики против мятежников-мяо, присланные из канцелярии губернатора Шу, признаны неопровержимыми. Через три дня им должны были зачитать приговор.
Участь осужденных по статье «Государственная измена» была предрешена: взрослым мужам — плаха, женам и дочерям — кабала в публичных домах, прочим — рабский торг.
К моменту оглашения у ворот тюрьмы сходились предприимчивые посредники.
Невольничий торг для негодяев был живой наживой: перекупить бунтовщика прямо у тюремщиков и тут же сбыть с рук — верный куш! Не надо тягать невольников по уездам и дрожать за их шкуру, опасаясь, что те издохнут от мора или голода в пути.
Прихватив все скопленные деньги, Ли Цунчжоу под благовидным предлогом спустился с горы и затаился у выезда из квартала.
Едва миновал час Змеи, в боковой калитке допросной палаты звякнул засов. На улицу выскользнул щуплый, сгорбленный торговец невольниками, а за его спиной высыпала орава свирепых дюжих молодчиков.
В руках верзилы сжимали тяжелые цепи, на концах которых брели обреченные на продажу мяо.
Ли Цунчжоу выждал немного, но Уина среди конвоируемых не приметил. Зато следом стражники выволокли массивную железную клетку, в которой, свернувшись калачиком, лежал израненный плетьми Уин.
Взвалив клетку на телегу перекупщика, стражники отвесили нижайший поклон:
— Большого куша вам, хозяин Сунь!
Этот Сунь — вороватый тип с крысиными глазками и выпирающими передними зубами — щедро всучил им по монете и состряпал подобострастную мину:
— Вашими молитвами, благодетели! Вашими молитвами!
Стражники взвесили на ладони узелки из красной парчи и с довольным видом убрались восвояси.
Ли Цунчжоу стоял за стволом могучего вяза перед судейским ведомством, наблюдая за происходящим с ледяным спокойствием. Его брови сошлись к переносице.
Торговец не стал уходить далеко и принялся зазывать покупателей прямо на улице у Южной тюрьмы:
— Подходи, не скупись! Покупай крепких рабов-мяо!
Мятеж на юго-западе наделал немало шума, а уж после недавней казни зачинщиков на городском рынке вся столица гудела как улей. На крик работорговца тотчас сбежалась толпа зевак.
Простой люд пришел чисто поглазеть: бунтовщики казались народу дикими зверями, брать таких в дом никто не решался.
Лишь Левый церемониймейстер из Музыкального ведомства, прикрыв лицо вуалью, грациозно приблизился к невольникам и отобрал нескольких ребятишек — обучить музыке да пляскам для забавы знатных господ.
Хозяин Сунь, сгребя серебро, расплылся в масляной улыбке и тут же составил купчую.
Обычно перед продажей невольников следовало регистрировать в Казенной артели, однако для удобства предприимчивым дельцам выдавали пачки пустых бланков с печатями.
Эти бланки отпускала Контрактная палата Министерства доходов: один лист делился на три части, а на каждом сгибе красовались оттиски печатей ведомства, палаты и артели.
После сделки один отрезок забирал покупатель, второй оставлял себе торговец, а третий отправлялся обратно в артель для внесения в книги. Случись побег или незаконная перепродажа — этот документ служил неопровержимым доказательством.
Вслед за церемониймейстером подоспели сводни из весёлых заведений, и вскоре бóльшую часть мяо раскупили.
Несколько человек притормозили было у клетки Уина, но, смерив его взглядом, лишь качали головами и уходили прочь.
Хозяин Сунь, охрипнув от крика, то и дело поглядывал на полуживого пленника, размышляя, не сбыть ли его с рук Западным жунам.
И тут из тени деревьев выступил Ли Цунчжоу.
Облечённый в серую монашескую рясу, с буддийскими чётками в руках, он подошёл к клетке и тихо произнёс молитвенное приветствие.
Хозяин Сунь обмахивался рукавом. Услышав обращение, он крутанулся во все стороны, но никого не увидел. Лишь опустив взгляд, он заметил юного монаха.
— Пошёл прочь, плешивый! Нечего у меня милостыню канючить! — с брезгливым плевком буркнул торгаш и замахнулся, намереваясь прогнать мальчишку.
Ли Цунчжоу даже не шелохнулся. Безмятежно указав пальцем на клетку, он спросил:
— Сколь просишь за него?
Работорговец выпятил буркалы, смерил монашка злым взглядом и, вытащив мизинец, принялся ковырять в зубах:
— Ты смотри, мелкий святоша возомнил себя Буддой-спасителем! А за душой-то у тебя хоть медяк есть? Проваливай, не путайся под ногами!
Взор Ли Цунчжоу обдало ледяным холодом.
— Назови... цену, — повторил он.
С этим словом он извлёк из-за пазухи тяжелый, увесистый кошель.
При виде денег глаза торговца алчно блеснули. Он сощурился и хмыкнул:
— А ведь этот мяо в прошлые времена был из знатного рода! На северо-западе за него отвалят не меньше вот скольких! Нет денег — нечего и спрашивать!
И Сунь растопырил пять пальцев.
В столице за дворовую девку просили от четырёх до двадцати тысяч медяков — в зависимости от возраста и стати.
Ли Цунчжоу окинул его презрительным взглядом и вынул из кошеля пять серебряных слитков.
Сунь не ожидал, что у юного послушника найдется столько серебра. Проглотив слюну, он выхватил монеты, попробовал каждую на зуб и с удовлетворением убедился, что это чистейшее литое серебро.
Торгаш расплылся в довольной ухмылке и уже потянулся к замку, как вдруг остановился. В его крысиной голове созрел коварный замысел. Похлопав по прутьям клетки, он затянул:
— Э-э, маловато будет, маловато! Кабы отвезти его на невольничий аукцион в Западный край, там за такого красавца дадут втрое больше...
Ли Цунчжоу не желал поднимать шум. Он молча выудил ещё один серебряный слиток.
Сцапав деньги, торговец подумал: «Вот же дурачок попался! Набитый дурак с деньгами!»
— Ах, какая святая душа у преподобного! — елейно запричитал Сунь, хлопая по боку подводы. — Да вот беда: ослик мой, что тащит эту телегу, служит мне верой и правдой шестой год, совсем изнемог. Не проявит ли молодой мастер милосердие и к невинной твари?
И эти слова натолкнули Ли Цунчжоу на мысль.
Он думал лишь о том, как вызволить Уина, совершенно забыв: тот был так изувечен, что своим ходом дойти бы не смог. Повозка с ослом пришлась бы как нельзя кстати. Но...
Он посмотрел на Суня и про себя холодновато усмехнулся: «Этих денег тебе всё равно не проесть».
Не желая более тратить слова впустую, Ли Цунчжоу швырнул весь кошель прямо в торгаша:
— Довольно?
От удара кошелем Сунь подпрыгнул, но обиды не затаил — кто же станет роптать на звонкую монету! Осиянный счастьем, он извлёк бланк купчей. Ли Цунчжоу, не назвав настоящего имени, вписал в документ случайное прозвище.
Он был уверен, что ушлый торгаш без труда уладит формальности в артели.
Забрав пленника вместе с повозкой, Ли Цунчжоу без лишних проволочек покинул квартал Гармонии и Спокойствия.
А в клетке, скрючившись, едва слышно просипел Уин. Приоткрыв мутные глаза, он посмотрел на своего спасителя и с трудом вытолкнул сквозь зубы слово:
— Менша...
Ли Цунчжоу не знал языка мяо, но главное было очевидно — Уин был жив и мог говорить.
***
Тем временем в книжной лавке хозяин, напоив гостя чаем, наконец принялся подбирать книги.
Гу Юньцю составил список по памяти о своей прошлой жизни, однако некоторые из указанных сочинений ещё даже не успели выйти в свет.
Желая угодить знатному заказчику, лавочник предложил Дяньсиню взять по экземпляру каждого имеющегося на полках труда.
Хоть Гу Юньцю и давал подобное позволение, Дяньсинь отродясь не совершал столь размашистых покупок и растерялся.
Заметив его замешательство, хозяин с улыбкой добавил:
— Не изволите беспокоиться! Княжеский дом расплачивается с нами единожды в полгода. Забирайте все книги, пусть молодой наследник изволит выбрать, а лишнее вернёте!
Поразмыслив, Дяньсинь глубоко вздохнул и согласился.
Книг набралось немало. По знаку хозяина подмастерья дружно взялись за упаковку. Однако на прилавке вперемешку лежали свежие любовные романы, и невнимательные слуги по оплошности засунули пару развлекательных книжонок в общую стопку.
В итоге образовалось четыре увесистые стопки. Когда Цзян Цзюнь доставил Дяньсиня к обители, солнце уже клонилось к закату.
Цзян Цзюню заходить на территорию Храма Служения Отечеству было не с руки, поэтому он высадил племянника у самых ворот. Забрал Дяньсинь свои четыре стопки и, задыхаясь от тяжести, поплелся медленным шагом. Пока дошёл до заднего двора Храма Небесных Владык, стемнело окончательно.
Он остановился, надеясь при лунном свете разглядеть дорогу, как вдруг впереди блеснул огонек фонаря.
— Дяньсинь! Ну наконец-то ты вернулся!
Раздался звонкий голос Гу Юньцю.
Одетый в пышный парчовый кафтан с надвинутым на голову капюшоном, маленький наследник сбежал по ступеням Девятиколенного моста, держа в ручке небольшой фонарик:
— Напугал меня до смерти! Я уж подумал, не стряслась ли с тобой беда!
Глядя на светящееся во тьме личико молодого господина, Дяньсинь почувствовал, как сжалось горло.
— Ого, сколько тут! Откуда столько?! — воскликнул Юньцю, разглядев гору книг.
Дяньсинь честно выложил всё как есть. Юньцю ничуть не расстроился — главное, что книги доставлены, да и задумка книжника показалась ему вполне разумной.
Вот только тащить четыре тяжёлые стопки слуге было невмоготу. Юньцю поставил фонарик на землю и решительно отобрал у мальчишки две стопки:
— Тут идти всего ничего, пошли быстрее!
Дяньсинь перепугался до смерти и потянулся отбирать ношу: да где это видано, чтобы господин таскал тяжести за слугу?!
Юньцю отпрянул в сторону, не давая забрать книги:
— Да так же быстрее будет! Ты один плетёшься как черепаха, еще целый... Ой!
Он повернулся слишком резко и с размаху налетел на прохожего. Тот тоже тащил в руках стопку книг. Раздался глухой стон, и фолианты обоих сыпанулись на землю, разлетевшись во все стороны.
— Молодой господин, вы не ушиблись?! — испуганно подскочил Дяньсинь с фонарём.
Гу Юньцю потёр ушибленный лоб и помотал головой:
— Нет... Всё в порядке...
Но стоит ему поднять глаза в колышущемся свете свечи, как сердце его ушло в пятки: перед ним стоял не кто иной, как Ли Цунчжоу!
Соболиные брови юного послушника были сдвинуты к переносице, а тёмные, как агат, глаза казались в ночной тьме бездонными омутами.
Юньцю с трудом сглотнул слюну. Встав на ноги, он весь задрожал, пальцы судорожно забила мелкая дрожь.
Ли Цунчжоу был облачён во всё ту же серую рясу, по подолу которой едва заметно темнело запекшееся пятно крови. Едва спрятав Уина в заброшенном павильоне на заднем склоне горы, он сразу был отправлен монахом Минъи за свитками сутр.
Кто же знал, что при переходе через Девятиколенный мост на него налетит этот неуклюжий барчук!
Сжав челюсти, Ли Цунчжоу не обронил ни слова и молча принялся подбирать рассыпанные свитки.
Видя его молчание, Юньцю перепугался ещё пуще. Он посекундно помнил, каким беспощадным монстром станет этот юноша в будущем! Сжавшись в комок, Юньцю кинулся помогать:
— П-прости! Прости меня, пожалуйста! Я не нарочно! Я сейчас всё подберу! Только не... не сердись!
Он сгребал свитки невпопад, торопливо и грубо.
Ли Цунчжоу не выдержал и оттолкнул его руку:
—... Не трогай.
Юньцю, не удержав равновесия, шлёпнулся на задок. Однако возразить или проявить спесь не смел — лишь тихонько отполз назад.
Заметил он, что Ли Цунчжоу лишь опасается за целостность сутр. Тогда Юньцю, затаив дыхание, аккуратно поднёс двумя руками последний свиток, лежавший ближе к нему:
— Держи...
Ли Цунчжоу смерил его долгим взглядом, но свиток всё же принял.
Не смея даже вздохнуть, Гу Юньцю провожал его уходящую фигуру взглядом, пока тот не скрылся во тьме. Лишь тогда он перевёл дух, торопливо собрал книги и потащил Дяньсиня к себе в покои.
***
Вернувшись в келью с охапкой свитков, Ли Цунчжоу застал старшего брата Минъи, который со стонами валялся на кане. Завидев вошедшего младшего послушника, тот лишь еле слышно промычал приветствие.
Едва Ли Цунчжоу опустил свитки на стол, как дверь с грохотом распахнулась и в комнату вошёл Великий мастер Юанькун.
Окинув взглядом болящего Минъи, наставник осведомился о его самочувствии, а затем невзначай перебрал стопку принесённых сутр.
И вдруг лицо Великого мастера Юанькуна помрачнело, а из груди вырвался громовой рык:
— Минъи!
Больной от неожиданности аж подскочил:
— Учитель?!
— Когда ты единожды или дважды нарушаешь устав, я прощаю твою глупость! Но теперь?! До чего ты докатился?! Неужто слова наставника для тебя — пустой звук?! Ты решился посрамить столетнюю славу Храма Служения Отечеству?!
Слова звучали страшным обвинением. Минъи кое-как сел прямо, лепеча:
— Что случилось, учитель?
— Что случилось?! — Великий мастер Юанькун затрясся от праведного гнева и широким взмахом рукава смахнул всё со стола. — А это что такое?!
— Это... — Минъи озадаченно почесал затылок. — Это сутры, что я просил младшего брата принести...
— Сутры?!
Учитель в ярости швырнул брошюру прямо на кан.
Минъи и Ли Цунчжоу одновременно уставились на упавшую книжонку.
На аляповатой обложке, украшенной пышными пылающими пионами, крупными буквами выводилось название:
«Страсти знойной весны».
http://bllate.org/book/40574/5183613
Готово:
