Меч Осеннего Инея — двенадцатая глава: Метод Сердца Цинъян
Шэнь Гуанмин стоял на коленях и долго не шевелился.
Милосердие Чжан Цзыцяо имело свои пределы. В тот день он не передал свое искусство ради спасения Чжан Цзыюня, и теперь он тем более не станет помогать из жалости к незнакомцу. Только сейчас Шэнь Гуанмин по-настоящему понял слова Лю Шушу и смутно догадался, откуда взялось название Пика Цзиюнь.
Дело было не только в проигранном Чжан Цзыюню споре — Чжан Цзыцяо назвал так пик, чтобы вечно помнить о моменте, когда его сердце ожесточилось.
В один миг Шэнь Гуанмин находил своего наставника Тан Оу старомодным и устрашающим, а в другой — начинал верить, что истинные герои Цзянху именно таковы: они ценят верность и держат данное слово.
Тан Оу и сам не ожидал, что Чжан Цзыцяо ответит отказом так решительно. Он поспешно ухватил старшего за рукав:
— Учитель, у каждого наставника свой путь передачи искусства, но могу ли тогда я обучить его Методу Сердца Цинъян?
Чжан Цзыцяо бросил на него косой взгляд и покачал головой:
— Нельзя. Ты сам не смог одолеть последнюю ступень Искусства Далюй и не освоил Меч Осеннего Инея. Когда овладеешь и внутренним, и внешним мастерством до конца и пройдешь через мое испытание, тогда и сможешь сделать его своим учеником.
Услышав это, Шэнь Гуанмин тут же поднял голову и уставился на Тан Оу.
Однако Тан Оу лишь обессиленно опустил руки, а его грудь тяжело и часто вздымалась.
— Учитель… вы же знаете, что я не смогу. Мне не дано одолеть последнюю ступень, у меня нет для этого условий.
Чжан Цзыцяо мягко произнес:
— Тан Оу, твоя жизнь всегда шла гладко, ты никогда не заглядывал в глаза смерти, поэтому тебе вовек не постичь сокровенную суть. Лишь оказавшись на краю бездны и отчаяния, можно по-настоящему осознать последний рубеж Метода Сердца Цинъян.
Сказав это, он словно что-то вспомнил и усмехнулся:
— Но нынче в Цзянху тихо и спокойно, так что отыскать подобную возможность тебе будет слишком трудно.
Шэнь Гуанмин понял услышанное наполовину и поспешно ухватил Тан Оу за штанину:
— Герой Тан, может, всё-таки получится?
Тан Оу проводил взглядом легко удаляющегося Чжан Цзыцяо, присел на корточки и заглянул в глаза Шэнь Гуанмину:
— Не получится.
— … — потерял дар речи Шэнь Гуанмин.
— Прости меня.
Шэнь Гуанмин понимал, что винить Тан Оу не стоит: он сам всё нафантазировал и понадеялся на многое.
Тан Оу велел ему пока никуда не уходить и немного передохнуть на Пике Цзиюнь.
— Я же говорил, что помогу тебе, — повторил он, отводя мальчика в свой небольшой внутренний дворик.
Шэнь Гуанмин прекрасно понимал, что упрямое желание Тан Оу помочь продиктовано лишь воспоминанием о ребенке, которого тот не смог спасти десять лет назад. Мальчик махнул рукой, отпуская Тан Оу по делам, а сам уселся во дворе и принялся тупо смотреть перед собой.
Маленький дворик Тан Оу располагался в верхней части Пика Цзиюнь, уже совсем недалеко от самой макушки горы. Сидеть на месте становилось все тревожнее, и Шэнь Гуанмин выбежал наружу побродить. Сам того не заметив, он поднялся на самый пик.
Виды там открывались потрясающие: небо и земля были разделены грядой темных гор, одинокая птица скользила в потоках воздуха между вершинами, постепенно удаляясь и растворяясь в густой зелени.
Всюду на вершине цвели кусты олеандра, чьи розовые бутоны и узкие листья обрамляли старый, обветшалый дворик.
Шэнь Гуанмин увидел Чжан Цзыцяо, стоявшего у входа, но ворота были заперты.
Птенцы тихо пищали под обвалившейся крышей, ветка грушевого дерева свешивалась из-за каменной ограды, изгибаясь причудливыми узлами, и на самом ее конце белели три-четыре цветка.
Чжан Цзыцяо сидел под этой веткой, разминая суставы, и, подняв руку, поманил Шэнь Гуанмина к себе. Поняв, что старик давно услышал его шаги и дыхание, мальчик вышел из укрытия.
— Учитель Тан, — позвал он.
Чжан Цзыцяо окинул его взглядом, и в глазах его мелькнула непривычная нежность. Шэнь Гуанмин присел рядом, ощущая сильное напряжение.
Он выложил Чжан Цзыцяо всё: и как познакомился с Тан Оу, и всю историю своих запутанных отношений с Парчей Летящего Неба. Чжан Цзыцяо покатился со смеху, то и дело разражаясь хохотом.
Когда рассказ подошел к концу, Чжан Цзыцяо указал на дворик за спиной и спросил:
— Знаешь, что это за место?
Шэнь Гуанмин не знал, но догадался:
— Это место, где вы жили раньше.
Чжан Цзыцяо спросил, не сердится ли мальчик на то, что Тан Оу уже рассказал ему историю Чжан Цзыюня. Шэнь Гуанмин, глядя на выражение лица старика, догадался, что вид появившегося сегодня мальчишки и мысли о передаче искусства всколыхнули в его душе множество давних воспоминаний и тяжелых дум.
Это место было не просто бывшим жилищем Чжан Цзыцяо — здесь они с Чжан Цзыюнем провели бок о бок несколько долгих лет.
Старую двадцатилетнюю грушу во дворе посадил сам Чжан Цзыюнь. Каждую весну она зацветала, а к осени приносила плоды. Чжан Цзыцяо долго здесь не появлялся, но несколько лет назад, зайдя во двор, обнаружил, что у подножья грушевого дерева густым ковром поднялись молодые побеги. Упавшие в прошлые годы спелые груши сгнили, семена укрыла земля, и на следующий год они вновь пробились к жизни с упорной жаждой к существованию.
Только места им не хватало: все ростки были мелкими и чахлыми, и казалось, что вырасти им не суждено.
Тогда Чжан Цзыцяо выдернул большую часть побегов, желая сберечь питательные вещества для старого дерева. На стволе были вырезаны их имена — и его собственное, и имя Чжан Цзыюня.
Следы от ножа уже давно затянулись бугристой корой, и разобрать очертания тех иероглифов было невозможно. Но Чжан Цзыцяо помнил всё до мелочей. Первым вырезал свое имя он, а младший брат, когда настала его очередь, настоял на том, чтобы выцарапать свое выше.
— Я вырасту выше тебя, — со смехом говорил тогда Чзыюнь.
В день расставания он вовсе не был выше брата — наоборот, из-за постоянной нехватки еды он казался пугающе худым. Осознав, что едва не убил старшего брата, он смотрел на него полными ужаса глазами, и этот шок вернул его в рассудок.
— В те годы Средний Китай был охвачен повсеместным голодом. Мы с ним потеряли родных и из-за малолетства не раз становились для голодающих ходячей едой. Тогда люди повсеместно ели друг друга. Мы поддерживали друг друга, пережили бессчетное количество тяжелых и легких ранений, пока наконец не встретили Учителя, — неспешно рассказывал Чжан Цзыцяо. — Учитель подобрал его у дороги. Я же, изнуренный голодом и тяжелыми ранами, лежал без чувств в стогу соломы и ничего не ведал. Учитель рассказывал мне потом, что Цзыюнь, увидев одинокого, изможденного донельзя старика и испугавшись, что тот не сможет спасти двоих сразу, подвел его ко мне и заявил, что готов продать себя в рабство, лишь бы тот исцелил меня.
Шэнь Гуанмин хоть и вырос не в самой благополучной семье, но Шэнь Чжи никогда не морил его голодом, а Шэнь Зиньи, стоило раздобыть хоть какую-то сладость, непременно делился с братом и сестрой. Позже, подросши, мальчик промышлял мошенничеством вместе с Фан Дацзао, всегда был сыт и одет, а потому не имел ни малейшего представления о голоде и давно забыл, каково это — страдать от нехватки пищи. Не умея подбирать утешительные слова, он лишь молча кивал, внимательно вслушиваясь в каждое слово.
— Хоть я и был старшим, но мы были кровными братьями-близнецами, похожими друг на друга как две капли воды, ровесниками — мы уже давно не разделяли друг друга на старшего и младшего.
Закончив эту фразу, он поднял голову и устремил взгляд на гроздь грушевых цветов над головой, и на дне его глаз промелькнула глубокая тоска.
— Тан Оу рассказал тебе о Пещере Цянькунь, но он не знает, что на самом деле всё было иначе, — продолжил Чжан Цзыцяо. — В тот день перед передачей искусства Учитель предупредил нас, что техника, которую он передаст первым, невероятно опасна и губительна — это была его последняя попытка за всю жизнь, и он не был уверен в успехе. Больше всего он любил меня, поэтому сначала посмотрел на меня. В моем сердце уже не осталось желания жить, и я тут же опустился на колени, готовый принять неизбежное. Но Цзыюнь бросился вперед, оттолкнул меня в сторону и рухнул перед Учителем на колени, умоляя передать эту технику ему.
Шэнь Гуанмин потрясенно вытаращил глаза.
— Искусство Далюй жестоко и зловеще, оно питается злыми помыслами, которые Учитель всю жизнь сдерживал и копил в себе. Перед смертью он объединил и переплавил все познания боевых искусств, что постиг за век, создав Метод Сердца Цинъян. Но накопившиеся в сердце злоба и отчаяние, рожденные теми, кто стоял за стенами Пещеры Цянькунь, требовали выхода — без предварительного очищения Метод Сердца Цинъян было невозможно освоить.
Шэнь Гуанмин наконец понял, что же произошло в Пещере Цянькунь в тот день:
— Выходит, сначала Искусство Далюй принял Чжан Цзыюнь, и только после этого вы унаследовали Метод Сердца Цинъян.
— Все должно было быть наоборот: Искусство Далюй — мое, а Метод Сердца Цинъян — его. — Чжан Цзыцяо развел руки под лучами солнца, и в этот момент ветка над его головой задрожала, сбросив в раскрытую ладонь один-единственный цветок груши. — После его ухода я каждый день сгорал от раскаяния и боли. Как бы сильно он ни провинился передо мной, я не имел права позволить ему уйти вот так.
— Но вы же больше не можете его найти, — тихо произмолвил Шэнь Гуанмин.
Чжан Цзыцяо глубоко вздохнул и сжал лепестки в кулаке, превратив их в пыль:
— Да. Я виноват, он прячется от меня. На самом деле… на самом деле все прежние обиды уже не имеют значения, я лишь хочу, чтобы он вернулся целым и невредимым.
Он медленно поднялся на ноги и стряхнул с ладони липкую кашицу из растертых цветов, позволив ей затеряться в ветре.
— Наверное, от старости я в последнее время часто вижу в снах наши юные годы. Он тогда поранил ногу охотничьим капקаном, и я тащил его на спине к лекару. Проходя мимо мест, усеянных трупами умерших от голода, он вдруг обнял меня за плечи и зарыдал без слез. Кажется, я понимал, о чем он плачет, а может, и нет. А потом… потом он снова опустился предо мной на колени. Я был весь в крови, а его руки до самых локтей были багровыми от чужой и собственной крови.
Шэнь Гуанмин поднялся следом за ним, чувствуя, как в груди растет тяжелый ком. Ему хотелось утешить Чжан Цзыцяо, но он совершенно не знал, какие слова подобрать.
Чжан Цзыцяо обернулся, и в уголках его глаз таилась мягкая усмешка.
— Малыш, а ты неплох, — произнес он. — Выслушал столько моих глупостей да еще и вывалил мне все свои секреты… Неужели не боишься, что я возненавижу тебя?
— Вы же всё равно не хотите обучать меня Методу Сердца Цинъян. Ну возненавидите, и ладно, мне не привыкать, — ответил Шэнь Гуанмин.
Чжан Цзыцяо посмотрел на него, потом на старый двор и тяжело вздохнул:
— Если обучу — предам его память. Если откажу — предам собственного ученика.
— Вы уже выбрали не обучать, — напомнил Шэнь Гуанмин.
— И то верно. К тому же этот дурачок Тан Оу такой простофиля, за него я хотя бы спокоен.
— … — слов у Шэнь Гуанмина не нашлось.
Ему было совестно передавать Тан Оу слова оценки, данные его учителем, поэтому он молча присел на камень, наблюдая, как тот рубит дрова. Вспоминая слова старого мастера, мальчик покачивал головой, и ему становилось все жальче и жальче этого здоровяка.
Тан Оу обладал мощным телосложением и завидной силой: стоило ему взмахнуть топором, как под тонкой тканью весенней одежды тут же проступали рельефные бугры мышц. Шэнь Гуанмин с завистью разглядывал его плечи, спину, бедра, а потом косился на собственные худые руки и, переполненный жгучим чувством досады, с еще большим усердием вгрызался зубами в очередной початок вареной кукурузы.
Каждое утро Тан Оу выдергивал его из постели и заставлял тащиться за собой на тяжелые физические работы. Раньше Шэнь Гуанмин учился лишь тому, как убедительно вешать людям лапшу на уши, теперь же Тан Оу заставлял его постигать науку выращивания капусты прямо в грязи, отчего к концу дня у него отнимались все члены. Из-за дикой усталости пресная и немудреная пища Пика Цзиюнь казалась неземным деликатесом, а жесткий матрас — лучшим ложем на свете. После того как Чжан Цзыцяо прямо заявил, что обучать его не станет, Шэнь Гуанмин решил, что всякая надежда потеряна, и целыми днями только ел, спал и бил баклуши, но назойливый Тан Оу не оставлял попыток выбить из него дурь, то и дело наставляя: «Больше работай, и тело станет крепче».
В тот день он, как обычно, с початком кукурузы в руке плелся за Тан Оу, спускавшимся по тропе вниз по хозяйственным делам, и едва не врезался тому в спину, так что кукуруза чуть не выпала из ослабших пальцев.
— Мать моя, последняя пайка! — испуганно выдохнул Шэнь Гуанмин, вцепляясь в початок мертвой хваткой. Заметив, что Тан Оу остановился, он испугался, что тот решил придраться к его лени, и даже автоматически приподнял занесенный топор.
Однако Тан Оу молча смотрел куда-то вперед на горную тропу и вовсе не обращал внимания на его боевую стойку.
Шэнь Гуанмин вытянул шею и заглянул через плечо наставника: батюшки светы, снизу по извилистой дорожке поднималась целая процессия монахов. Все как один — с бритыми макушками, отражавшими солнечный свет яркими бликами, от которых у него аж глаза защипало.
Шедший впереди монах отличался особой утонченной и безмятежной красотой. Завидев стоящих впереди Тан Оу и Шэнь Гуанмина, он остановился и сложил ладони в приветственном жесте.
— Мирного дня, благодетель Тан. Монах Чжао Сюй по повелению настоятеля прибыл засвидетельствовать почтение Великому мастеру Чжану по случаю его дня рождения.
Он стоял посреди утренней дымки, держась прямо и с достоинством, и от его осанки невозможно было отвести глаз.
Шэнь Гуанмин питал слабость к красивым людям вне зависимости от пола, а потому уставился на этого монаха во все глаза.
Даже без волос на голове он выглядел до того изящно и благородно, что невольно хотелось узнать, как же он смотрелся с шевелюрой, с любопытством думал мальчик.
Тан Оу ответил на приветствие, но ничего не сказал. Вместо этого он схватил Шэнь Гуанмина за шиворот и потянул обратно наверх. Шэнь Гуанмин обернулся и заметил, что Чжао Сюй и остальные монахи неторопливо двинулись следом. Заметив любопытный взгляд мальчика, Чжао Сюй приветливо улыбнулся ему, кивнув в знак приветствия — выражение его лица излучало искреннее миролюбие и тепло.
Шэнь Гуанмин страшно удивился. Этот Чжао Сюй на вид был ровесником Тан Оу, но аура вокруг него исходила совершенно иная.
Он уже собирался поделиться этим наблюдением с наставником, но, взглянув на лицо Тан Оу, заметил, что то помрачнело.
— Что с тобой? — встревоженно спросил Шэнь Гуанмин. — Эти лысые — плохие люди?
— Ни плохие, ни хорошие, — сухо ответил Тан Оу. — Они пришли за Методом Сердца Цинъян.
http://bllate.org/book/40309/5115111
Готово:
