— Так зачем ты тогда сохранил её контакты? — голос Му Нинсяо звучал глухо, с тем детским, упрямым надрывом, который всегда проступал в нём во время обид. Он упорно не поднимал взгляда на Линь Шужаня, сверля глазами остывшую тарелку брокколи с чесноком, будто сердился на саму еду. — Неужели и впрямь собрался подыскать ей парня? Или... она тебе хоть капельку?.. — Договорить он так и не смог: заветное слово застряло в горле колючим шипом, и его было ни вытолкнуть наружу, ни сглотнуть.
Неужели Жаньжань хоть немного увлёкся Шэнь Синьсинь? От одной только мысли, скользнувшей в голове, в груди у Му Нинсяо заныло так тягостно и душно, что перехватило дыхание.
Как лучшему другу Линь Шужаня, ему полагалось радоваться. Если верный товарищ нашёл ту, кто запала в сердце, он должен был первым поздравить его, хлопнуть по плечу и воскликнуть:
«Ай да молодец, паря!» — а затем помогать советами. Ведь Шужань во всём был хорош, но в сердечных делах оставался слишком пассивным — ему вечно требовался лёгкий толчок в спину. Следовало подтолкнуть его, когда он колеблется, разобрать по полочкам все достоинства и недостатки девушки, придумать идеальное место для свидания и даже подобрать нужные слова для ответов в вичате. Вот что подобает делать настоящему другу.
Вот только радости не было и в помине. Ни единой капли. В голове набатом стучало: неужели им плохо просто жить вот так, вдвоём? Зачем впускать кого-то третьего? Только они двое, точь-в-точь как сейчас: вместе есть, вместе ходить на пары, коротать ленивые субботние часы в квартире, не занимаясь решительно ничем.
Он режется в игры, Линь Шужань читает книгу, солнечный луч пробивается сквозь щель в занавесках, мерно гудит кондиционер... Разве эти дни были плохи? Зачем обязательно должна появиться какая-то Шэнь Синьсинь?
Едва эта мысль оформилась, Му Нинсяо сам оторопел. Что значит «жить вот так вместе»? Кем они вообще приходятся друг другу? Братьями? Друзьями? Товарищами с пелёнок? Каждое из этих слов годилось, с самого детства он именно так и представлял его окружающим: «Это Линь Шужань, мой брат», «Это мой друг детства», «Мой самый близкий друг».
Все определения были верными, но сейчас, перебирая их в памяти, он смутно ощущал фальшь в каждом. «Братья»... Для их отношений с Линь Шужанем этого слова было недостаточно. Чего же в нём не хватало?
Он не мог понять — вернее, боялся и не желал понимать. Ответ колыхался прямо под тонкой гладью сознания, точно смутная тень рыбы в глубине: стоило лишь склониться над водой, и очертания проступили бы со всей ясностью. Но заглянуть в эту глубину он не смел.
Он знал только одно: при мысли о том, что Линь Шужань может проникнуться симпатией к Шэнь Синьсинь, что в жизни Шужаня появится кто-то ближе него, сердце сжимало железными тисками. Этот человек займёт его привычное место, станет пить из его личной кружки, а имя чужака вытеснит его собственное из закрепов в вичате. В груди всё сдавило. Это была не резкая боль, а удушливая, невыносимая тяжесть, не дававшая сделать вдох.
Неужели Шэнь Синьсинь способна дать Линь Шужаню то, чего не мог дать он? Да и кто во всём белом свете способен отдать ему больше, чем Му Нинсяо?
Он знал, как Линь Шужань ненавидит просыпаться по утрам, как любит понежиться в постели, выключая будильник снова и снова. Поэтому каждое утро он либо названивал ему, либо самолично выуживал сонного соню из-под одеяла, помогал одеться и, полуобняв, волок в ванную.
Шужань приваливался к его плечу, продолжая дремать с закрытыми глазами, чистил зубы и едва не пачкал пеной его одежду. В те мгновения Му Нинсяо казалось, будто в самую сердцевину его груди мягко и трепетно ударяется что-то бесконечно тёплое.
Он знал, что Линь Шужань терпеть не может кофе, жалуясь на горечь и колотящееся сердце. Зато Шужань обожал сладости и молочный чай — и семья Му специально наняла мастера, чтобы тот готовил для него изысканные напитки и десерты. Стоило Линь Шужаню переступить порог и присесть, как перед ним тут же появлялись свежие лакомства.
Он знал, что за чтением Линь Шужань не терпит, когда его отвлекают, но если молча подать стакан тёплой воды, тот непременно оторвётся от страниц и мягко улыбнётся ему. Му Нинсяо трепетно собирал эти улыбки, одну за другой.
Он знал, что Линь Шужань одинаково чуток и к холоду, и к жаре: летом кондиционер должен стоять ровно на двадцати шести градусах — градусом ниже покажется холодно, градусом выше станет душно. Зимой же его пальцы на руках и ногах всегда оставались ледяными, сколько слоёв одежды ни надень, поэтому в рюкзаке Му Нинсяо всегда лежала запасная грелка, а по ночам он бережно грел его ступни. Знает ли обо всём этом Шэнь Синьсинь? Да она не знает ровным счётом ничего!
Разве есть на свете хоть кто-то, кто знает привычки и вкусы Линь Шужаня лучше Му Нинсяо? Кто заботился бы о нём преданнее, внимательнее и чутче? Нет. Ни единой живой души.
С самого раннего детства Му Нинсяо улаживал каждую мелочь в жизни Линь Шужаня. Зная досконально, что тот ест, а от чего воротит нос, он при заказе выспрашивал состав каждого блюда до последней приправы. У Шужаня была аллергия на пылевых клещей — и постельное бельё в его комнате общежития менялось каждую неделю, всегда руками Му Нинсяо и только на специальную гипоаллергенную ткань. Даже недоеденные порции за Шужанем всегда подчищал он.
Так по какому праву? Какое право эта внезапно взявшаяся из ниоткуда девица имеет столь бесцеремонно вторгаться в жизнь Линь Шужаня? Почему она смотрит на него таким взглядом? Место подле Шужаня — самое близкое, неотступное с самого детского сада — всегда принадлежало только ему. Пальцы Му Нинсяо побелели, сжав палочки для еды.
Сидевшие рядом Чжан И и Ци Ваншу, наблюдая за этой сценой, переглянулись. Чжан И яростно семафорил глазами:
«Да скажи ты хоть слово!» Ци Ваншу столь же выразительным взглядом отрезал:
«Сам говори».
Делать нечего, пришлось Чжан И отдуваться первому. В обычной жизни он был вечным балагуром и шутником, способным заболтать кого угодно, а в общем чате безостановочно сыпал стикерами. Но в решающие моменты соображал быстро: он сразу смекнул, что перекошенная физиономия Му Нинсяо — это не просто приступ ревности. Тот сидел с таким раздавленным видом, словно у него только что увели законную жену. Допустить, чтобы хрупкая лодка их дружбы пошла ко дну прямо за этим столом, Чжан И никак не мог.
— Шужань, ну полно тебе, не сердись, — Чжан И заговорил непривычно мягко, словно баюкал капризного ребёнка. — Нинсяо правда не со зла. Видел бы ты его лицо тогда: будто нечистый попутал, честное слово! Я сидел прямо напротив и всё видел как на ладони, его вины тут нет.
— Да, Шужань, — подал голос и Ци Ваншу. — То, как Нинсяо к тебе относится, для всех очевидно. Вышла нелепая случайность, он больше так не поступит.
От этих речей уши Му Нинсяо вспыхнули пунцовым. Что за двусмысленности они плетут?! Он торопливо опустил голову и принялся делать вид, будто занят приборами — то поднимая палочки, то опуская их обратно.
Линь Шужань окинул взглядом растерянного Му Нинсяо, перевёл взор на двух его заступников и лишь беспомощно вздохнул. Он же ясно сказал, что не сердится. С чего вдруг оба решили, будто он в ярости? Неужели он выглядит обиженным? Он даже помог Шэнь Синьсинь выйти из неловкого положения и обменялся с ней контактами — пусть и со своим расчётом, но чисто внешне повёл себя более чем великодушно.
— Я сказал, что не сержусь, значит, так оно и есть, — негромко и совершенно ровно произнёс Линь Шужань, но тут же добавил: — Однако, Му Нинсяо.
Он назвал его по полному имени. Спина Му Нинсяо в то же мгновение вытянулась в струну; он замер на стуле, смиренно уложив ладони на колени, как пай-мальчик перед учителем.
— Если подобное повторится и ты снова солжёшь мне... — Линь Шужань сделал паузу секунды на две, за которые Му Нинсяо успел передумать обо всём на свете, вообразив худшие слова и всё, чего может лишиться навсегда, после чего Шужань негромко закончил: — ...тогда я уже ничего не смогу поделать.
Слова прозвучали тихо, куда тише всех предыдущих, но в ушах Му Нинсяо они отозвались оглушительнее любого крика, заставив сердце оборваться от липкого ужаса. Ничего не сможет поделать? Что это значит? Он не сможет его простить? Не сможет продолжать эти отношения? Или больше не сумеет видеть в нём человека, которому доверял безоглядно? Не станет отвечать на его утренние звонки, перестанет улыбаться, принимая стакан тёплой воды, запретит доедать за собой и прогонит прочь?
Линь Шужань не стал развивать мысль, но именно недосказанность порождала самый удушающий страх. Больше всего человека пугает не предсказанная кара, а неизвестность. Скажи Шужань: «Я больше слова тебе не скажу», — Му Нинсяо по крайней мере знал бы, с чем имеет дело. Чудовищная сила этой фразы крылась в том, что она обнажала не осознанный выбор Линь Шужаня, а его горькое бессилие.
Он отступится не от вспышки гнева, а от безнадёжного разочарования. В первом случае ещё оставалась надежда всё исправить, во втором — не оставалось ничего.
Предначертанный сюжет мог подчинить себе Му Нинсяо раз, другой, но не мог управлять им всю жизнь. Линь Шужань прекрасно это понимал. Он мог простить чужую беспомощность однажды, мог закрыть глаза во второй раз: он собственными глазами видел, насколько сокрушительна эта сила, и знал, что Нинсяо искренне пытается ей сопротивляться. Каждый раз, когда к тому возвращался рассудок, паника и раскаяние в его глазах были настоящими. Но бесконечно мириться с чужой потерей контроля он не станет.
Если стоило Шэнь Синьсинь появиться рядом, как Му Нинсяо вмиг переставал быть собой — причём не постепенно, а словно по щелчку тумблера, в один удар сердца оборачиваясь чужаком, — то какой толк во всех усилиях Линь Шужаня? Он мог встречать её выпады во всеоружии, мог раз за разом ломать предначертанный сюжет, мог расширять трещины в его канве. Но если сам Му Нинсяо не способен бороться, сила предначертанного сюжета в конце концов загладит любые бреши. В одиночку финал не изменить.
Это походило на перетягивание каната: Шужань изо всех сил тянул свою сторону, но если на том конце никто не упирался ногами в землю, то рано или поздно его неминуемо уволокут следом. Если он действительно хоть сколько-нибудь дорог Му Нинсяо, тот обязан был сам почувствовать, насколько всё происходящее противоестественно. И заметить это не задним числом, когда уже поздно. Раскаиваться после драки умеет каждый: всякий натворивший бед оправдывается тем, что «сам не понял, что на него нашло».
Такое раскаяние гроша ломаного не стоит — ведь оно не требует сохранять ясность ума в решающий момент, а лишь позволяет выказать вину, когда опасность миновала. Если Му Нинсяо не в состоянии осознать даже этого, если не может удержать хотя бы крупицу собственной воли под чужим контролем, то все попытки нарушить предначертанный сюжет и пробить в нём брешь окажутся напрасной тратой сил. Тогда Шужань не спасает Му Нинсяо, а лишь раз за разом продлевает морок тому, кто сам не желает очнуться ото сна.
— Больше такого не повторится! Клянусь, никогда в жизни! — Му Нинсяо торопливо закивал и обеими руками вцепился в его ладонь. Голос его дрожал от отчаянной мольбы, а взгляд не отрывался от лица Линь Шужаня, словно он каждую секунду вбивал это обещание себе в память: — Я клянусь, что буду держаться от Шэнь Синьсинь как можно дальше. Даже если она возникнет передо мной, я и взгляда на неё не брошу, словом не обмолвлюсь! Я никогда ничего не скрою от тебя, Жаньжань.
— Ладно, давай есть. Остынет — пойдём домой, — смягчился Линь Шужань и несильно похлопал Му Нинсяо по сжимавшей его руке — мягко, ласково, точно успокаивал взъерошившегося сторожевого пса.
Видя, что Линь Шужань вновь стал прежним, Му Нинсяо наконец перевёл дыхание. Напряжение в плечах мало-помалу растаяло, хватка на пальцах Шужаня ослабла. Сидевший рядом Чжан И тоже шумно выдохнул и под столом слегка пнул Ци Ваншу ногой, давая понять:
«Ну слава богу, пронесло». Ци Ваншу с невозмутимым лицом отодвинул ногу, отпил чаю и подумал про себя, что эти двое способны вымотать душу кому угодно.
— Но, Жаньжань... — помолчав от силы секунд десять, снова подал голос Му Нинсяо. Он пробормотал это едва слышно, робко прощупывая почву: — Ты так и не объяснил, зачем сохранил её контакты.
Потребовать напрямик: «Удали её сейчас же», — он не осмелился. Хотя именно этого жаждала каждая клеточка его существа. Ему хотелось, чтобы имя Шэнь Синьсинь никогда не появлялось в списке контактов Линь Шужаня. Чтобы эти три иероглифа навсегда стёрлись из их жизни, будто её никогда и не существовало на свете.
Он даже всерьёз прикинул, не стащить ли телефон, пока Шужань спит, и по-тихому не удалить ли контакт самому, но тут же отбросил эту затею: Шужань терпеть не мог, когда кто-то трогает его вещи. К тому же он только что поклялся ничего от Жаньжаня не утаивать. А тайком стереть чужой контакт — это тоже обман.
Линь Шужань спокойно посмотрел на него: утаить свои метания от его внимательного взгляда Му Нинсяо всё равно не удалось. Мысль «я хочу, чтобы ты её удалил, но боюсь сказать» читалась на его лице крупными буквами.
— Я просто завёл новое знакомство. В чём проблема?
— Но она ведёт себя до жути странно! Жаньжань, тебе правда стоит держаться от неё подальше, — не сдавался Му Нинсяо, и в его голосе явственно проступила обида. Вполне искренняя, непритворная — он чувствовал себя глубоко задетым.
— А по-моему, она довольно милая.
От этих слов над головой Му Нинсяо с грохотом обрушился небосвод. Что?! Милая?! Жаньжань назвал Шэнь Синьсинь милой?! В голове вмиг воцарилась звенящая пустота, все мысли вышибло начисто. Он беспомощно приоткрыл рот, захлопнул, открыл снова — и не выдавил ни звука. А-а-а-а!.. Жаньжань счёл эту Шэнь Синьсинь милой! Неужели она и правда запала ему в душу?!
Му Нинсяо погрузился в пучину тяжких раздумий. Его мысли метались по широчайшему кругу: что в ней вообще может быть милого? Почему он сам ничего такого не заметил? Может, она чем-то опоила Жаньжаня? Неужели на Шужаня тоже повлияла эта странная сила? Может, позвать даоса проверить? Нет, разве от даосов будет толк? Или лучше пригласить знающего мастера? Подойдёт ли монах из храма Линъинь?
Или на горе Путо молитвы действеннее? Гора Лунху вроде бы считается колыбелью даосизма — тамошние должны быть опытнее. Точно, недавно в ленте попадалось видео, что на горе Цинчэн даосы невероятно сильны... Может, прямо сейчас взять билеты на самолёт?..
В этих лихорадочных блужданиях ума буря за столом наконец ненадолго улеглась. Му Нинсяо пододвинулся обратно к Линь Шужаню. Строго говоря, он и так сидел рядом, но посчитал дистанцию недостаточной и придвинул свой стул ещё на пять сантиметров ближе, после чего принялся с безграничной заботой подкладывать ему лучшие кусочки и подливать чай.
За всё время он больше ни на полшага не отходил от Линь Шужаня, заслоняя его собой и не замечая вокруг никого и ничего. Стоило Чжан И вытянуть шею, надеясь перемолвиться с Шужанем парой фраз, как Му Нинсяо метнул в него такой испепеляющий взгляд, что тот благоразумно втянул голову в плечи.
Чжан И тайком отправил Ци Ваншу сообщение:
«Мне теперь кажется, что Му Нинсяо вообще не человек».
Ци Ваншу прислал в ответ вопросительный знак.
Чжан И:
«Он ведёт себя как огромный сторожевой пёс, готовый загрызть любого, кто посмеет хоть мельком взглянуть в его миску».
Ци Ваншу:
«Только заметил?»
Чжан И:
«…»
Мысли Му Нинсяо витали вокруг другого: как только выдастся свободная минута, непременно нужно разыскать знающего мастера и выяснить, не вселилась ли в него нечисть. Почему всякий раз, стоит Шэнь Синьсинь приблизиться, его собственный разум перестаёт ему подчиняться? Он ведь Му Нинсяо — человек, с малых лет державший всё под железным контролем, — и вдруг в какую-то долю секунды перестаёт принадлежать себе.
Эта мимолётная пустота пугала его больше всего на свете. Он поклялся во что бы то ни стало защитить своё сердце и уберечь сидящего рядом Линь Шужаня. От этой мысли кончики ушей снова предательски запылали, и Му Нинсяо поспешно уткнулся в тарелку.
Линь Шужань молча ел, словно за столом не происходило ровным счётом ничего, — неторопливо, размеренно пережёвывая каждый кусочек. Еда, заботливо наваленная Му Нинсяо, выросла в его пиале целой горкой, и он терпеливо уничтожал её крупицу за крупицей. Их противостояние с предначертанным сюжетом только начиналось. Шэнь Синьсинь на этом не остановится — и вовсе не потому, что она дурной человек. Линь Шужань отнюдь не считал её злодейкой.
Она была всего лишь главной героиней этого мира, наделённой силой, природы которой не понимала и сама. Девушка наверняка и сама недоумевала, почему после того, как Му Нинсяо столь безжалостно прогнал её, на следующий день её снова неодолимо тянет к нему.
(Конец главы)
http://bllate.org/book/40302/5153742
Готово:
