Так поздно, практикуешься? — Дун Цинхэ перевёл взгляд со лба Чан Цзяцы и спросен.
Цзяцы торопливо замахал руками, намереваясь сказать, что сегодня слишком устал и заниматься уже не в силах, но эти жалобы в конце концов превратились в: Я просто стираю одежду...
Лишь выговорив это, Цзяцы вспомнил, что только что так спешил вслед за павлином, что бросил одежду прямо в воду. Он уже собирался броситься назад, чтобы поскорее забрать её, как вдруг заметил, что вещи сами приплыли по ручью к самым его ногам.
Хотя Цзяцы тут же присел, чтобы поднять их, даже не утруждая себя отжимать и позволяя влажному холоду обрызгать всё тело, он всё же прижал находку к груди, и Дун Цинхэ отчетливо разглядел на ткани прорванную дыру и несмытые пятнышки крови.
Встретившись с прячущимся взглядом Цзяцы, Дун Цинхэ беспомощно покачал головой и крепко взял мальчика за руку.
Цзяцы вздрогнул, ощутив, как волна тепла хлынула из их соприкасающихся ладоней, разлилась по всему телу и в одно мгновение полностью высушила влажную одежду на груди, согрев даже сердце в груди.
Не успел Цзяцы опомниться и поблагодарить его, как Дун Цинхэ, отпустив его руку, тут же принялся расстёгивать застёжки на его одежде. Это так напугало Цзяцы, что он инстинктивно отпрыгнул назад и недоверчиво уставился на стоявшего перед ним человека.
Только тогда Дун Цинхэ понял, что испугал парня, и виновато улыбнулся: — Я просто хотел посмотреть на твои раны.
Взгляд Чан Цзяцы забегал, он выглядел польщённым и растерянным, обеими руками теребя край одежды, словно застенчивая молодая жена. Долго сомневаясь, он наконец смущенно кивнул.
— Я... я сам... сниму.
Его пальцы с трудом и запинками распустили верхнее платье, обнажая худые плечи юноши. Если говорить о внешности, Цзяцы был недурен собой: правильные черты лица, выразительные брови и глаза, вот только кожа его была темной — сразу видно крепкого крестьянского паренька из деревни. Но то ли ночной лунный свет сегодня был на редкость чарующим, то ли этот сияющий белый свет смягчил и утончил облик юноши, наложив на его лицо и тело легкую призрачную тень, из-за чего его и без того не слишком резкие черты лица казались всё более мягкими, чистыми и прозрачными. Особенно глаза — чёрные, как лак, настолько глубокие и ясные, что Дун Цинхэ подумал о какой-то первозданной... наивности, свойственной лишь диким зверушкам.
Взгляд опустился ниже, скользнул по вздрагивающему кадыку Чан Цзяцы, его напряженной шее, изящным ключицам и замер на напряженных плечах. Там залегли две явные царапины, причем на одной из них кожа была содрана, и из неё сочились капельки крови.
Дун Цинхэ шагнул вперед и спросил: — Это ты днём заработал?
Цзяцы вспомнил сцену на духовном поле и смущенно хмыкнул: — Ничего особенного... про-просто упал, огромное спасибо главе за то, что послал людей на помощь...
Заметив затаившийся в глазах юноши страх, Дун Цинхэ произнес: — Не бойся, — и легко приложил ладонь к ране.
Цзяцы почувствовал, как от плеча повеяло прохладой. Они стояли очень близко, от Дун Цинхэ исходил едва уловимый утонченный аромат, а его дыхание касалось лба Цзяцы, отчего рана на виске казалась то горячей, то зудящей, а мысли слегка затуманились.
Впрочем, следующие слова Дун Цинхэ немного отрезвили Цзяцы.
— Разве сейчас тебе не кажется, что здесь на самом деле не лучше, чем в Мире Людей?
Цзяцы замер, не ожидая услышать такое, и поспешно возразил: — З-здесь всё равно очень хорошо...
— Хм, — тихонько усмехнулся Дун Цинхэ. — Ложь.
Цзяцы покраснел: — ...Мне просто кажется, что здесь есть хорошие люди...
Дун Цинхэ вздохнул: — Хорошие люди, конечно, найдутся, но и дурных хватает сполна. Многие завидуют тем, кто ступил на путь культивации и постижения Дао, обладая чудесными способностями и долголетием, но они не знают, как бесконечен путь самосовершенствования: девять частей запустения и лишь одна — суетного блеска. Сколько выдержки требуется, чтобы выдержать эту долгую, унылую и изнуряющую череду годов? И сколько изначальных сердец способны противостоять искушению тщеславия? Человеческие сердца изменчивы.
Цзяцы моргнул, кажется, не до конца понимая слова Дун Цинхэ, но в то же время словно уловив их смысл: — Г-глава имеет в виду, что изначально все они были добрыми людьми, но со временем стали злыми?
— Пожалуй, их нельзя назвать отъявленными злодеями, — Дун Цинхэ медленно опустил руку, и царапина на плече Чан Цзяцы бесследно исчезла, — но и добрыми их уже не назовешь.
Чан Цзяцы задумчиво помолчал.
Дун Цинхэ поправил на нем одежду: — Если не хочешь оставаться в Водном Отделе, я могу отправить тебя в Металлический Отдел.
Чан Цзяцы опешил и неожиданно покачал головой.
Дун Цинхэ спросил: — Почему? Жалко расставаться с другом? — Имея в виду того юношу, с которым тот в тот день упражнялся с мечом.
Чан Цзяцы прикусил губу и тихо проговорил: — Я не хочу в Металлический Отдел. — Словно опасаясь разгневать собеседника, Цзяцы украдкой поглядывал на его лицо.
— Тогда куда ты хочешь? — К счастью, Дун Цинхэ всё еще улыбался.
Цзяцы только было собрался ответить, как заметил искусно вышитый цветок лотоса на рукаве собеседника, и замолчал.
Дун Цинхэ не торопил его, лишь произнес: — Можешь подумать и ответить позже. — Пока это не противоречило правилам, он был готов исполнить любое его желание в пределах восьми отделов.
— Я... — помолчав немного, вымолвил Цзяцы, — я могу рассчитывать на собственные силы.
Дун Цинхэ удивился, словно не веря, что столь упрямые слова могли слететь с губ этого вечно дрожащего от страха паренька.
— Ты хочешь полагаться на себя?
— Угу...
— Хорошо, пусть так, только... неужели ты не боишься, что кто-нибудь снова станет тебя обижать?
После слов, переданных Бай Цзянем, открыто бросать вызов никто больше не посмеет, но скрытую вражду и травлю среди учеников Дун Цинхэ предотвратить был не в силах. В Мире Культивации всегда царил закон джунглей — выживает сильнейший, и только проявив собственный твердый характер, можно по-настоящему заставить всех уважать себя.
Чан Цзяцы кивнул: — Боюсь. Но я также знаю... что такие злодеи — еще не самое страшное.
— Вот как? А какие злодеи самые страшные? — с любопытством спросил Дун Цинхэ.
Цзяцы поднял глаза и прямо встретился с ним взглядом: — Лицемерные злодеи... они страшнее всего.
В этот миг его взгляд приобрел силу, способную проникать в самую душу, и уколол Дун Цинхэ так, что тот остолбенел и невольно вырвалось: — Кто тебе это сказал? — Подобные речи вовсе не подобали простому деревенскому парню.
Чан Цзяцы опустил глаза, а когда поднял их вновь, в них читалась лишь растерянность.
— Эм, это я раньше... вычитал в одной пьесе... ах, нет, — он снова поскрёб в затылке, — это... мне учитель в деревенской школе говорил. Учитель говорил, что лицемер хуже открытого подлеца...
Глядя на то, как парень с ожесточением треплет себя за уши и морщит лоб в попытках вспомнить, Дун Цинхэ вновь мягко улыбнулся: — Верно. Ваш учитель... сказал всё верно.
Проснувшись, Цзяцы всё еще прокручивал в голове каждое слово и жест вчерашней встречи с Дун Цинхэ, чувствуя себя так, будто побывал во сне — то ли наяву, то ли в грезах.
Чан Ван вошел из-за двери с тазом воды и спросил брата, почему тот встал так рано.
— Вчера сюда кто-то приходил? Я только что собрался выйти на работу, а мне ни в коем случае не велели, говорят, получили чье-то указание, и велели всем отдыхать. До чего же забавно, Цзяцы, так мы теперь сможем побездельничать... — простодушный крестьянин расплылся в улыбке так, что лицо собралось в гармошку, будто он сорвал невиданный куш.
Чан Цзяцы встал с кровати, присел на корточки перед столом и ополоснул лицо принесенной братом водой. Слушая его слова, он невольно посмотрел на отражение в тазу: на лбу, где еще вчера красовалась огромная шишка, сегодня не осталось и следа ушиба, всё было гладким, и ничто не напоминало о травме, разве что под глазами залегли темные круги, выдавая утомление.
Чан Цзяцы поднял голову и посмотрел на Чан Вана: — Брат, тебе здесь нравится?
— А? — Чан Ван плюхнулся на тонкий матрас, радостно перекатился по нему, а затем, погладив живот, поднялся на ноги в поисках какой-нибудь еды.
Чан Цзяцы спросил: — То есть... если тебе позволят остаться здесь и стать небожителем, ты согласен?
Чан Ван громко рассмеялся: — Согласен, почему же не согласиться? Работать теперь не нужно, как же хорошо.
— Но мы простые смертные, нас будут обижать, — Чан Цзяцы посмотрел на его удаляющуюся спину.
Чан Ван даже не обернулся: — Э-э... да лучше уж терпеть обиды, чем голодать! Белые пампушки здесь вкуснее деревенского жареного мяса, к тому же, братец, у тебя ведь в животе та самая пилюля. Поднатаскаешь свои навыки, и тогда никто не посмеет обижать твоего брата. Глядишь, через какое-то время и я смогу освоить какое-нибудь кунг-фу, проживу еще лет эдак сто-двести и стану небожителем! — чем больше Чан Ван рассуждал, тем больше распалялся, его плечи тряслись от смеха, источая простодушную глуповатость.
Чан Цзяцы продолжал смотреть на него, а через мгновение и сам улыбнулся, твердо произнося: — Верно, брат, не переживай, я добьюсь успеха.
— Ой, ну и славно, — Чан Ван закивал, но тут же озадачился. — Кажется, пампушки закончились...
Чан Цзяцы подошел к старому облезлому шкафу, пошарил на второй полке и вытащил какой-то сверток: — Может, поешь пока это? Несколько дней назад, когда я ходил за рисом и мукой, мне сказали, что запасы в секте на исходе, и через несколько дней нужно будет ехать за покупками в Мир Людей, а после выдали вот это, похоже на дикие фрукты.
С этими словами Цзяцы взял один фрукт себе, а остальные отдал Чан Вану. Обладая внутренним ядром, он мог обходиться и без еды, но его брату нельзя было пропускать ни одного приёма пищи.
Фрукты оказались сочными и сладкими, и Чан Ван, не церемонясь, в два счета умял угощение, продолжая на ходу нахваливать еду.
Цзяцы же ел медленно, словно желая продлить этот вкус.
В полдень Дун Цинхэ предавался медитации в своей комнате. Сделав два круга циркуляции ци, он смутно что-то почувствовал, открыл глаза и посмотрел в сторону дверей.
И впрямь, не прошло и мгновения, как раздался легкий стук. Дун Цинхэ махнул рукавом, створки распахнулись сами собой, и на пороге предстал с мрачным выражением лица По Гэ.
По Гэ произнес: — Глава, с теми двумя смертными... стряслась беда.
http://bllate.org/book/39907/5057487
Готово:
