Из-за такого отношения едва сдерживаемое терпение вновь лопнуло. Мать взмахнула рукой и выпалила: — Всё, я ухожу! Я не собираюсь возиться с тобой и больше не могу на тебя повлиять! Отныне я считаю, что у меня нет такой дочери, а у тебя — такой матери! Живи как знаешь!
Чу Си уже бесчисленное количество раз слышала подобные слова и давно к ним остыла.
Пройдя несколько шагов к выходу, мать вернулась назад, подтащила к Чу Си дорожный чемодан на колесиках, который тащила всю дорогу, и бросила перед ней.
Чу Си даже не взглянула на него, не собираясь брать.
— Отвезешь бабушке! — сдерживая гнев, приказала мать.
Только тогда Чу Си взяла чемодан.
Мать от злости принялась туда-сюда мерить шагами пространство перед ней.
Старый вокзальный громкоговоритель издал сигнал, сопровождаемый шуршащим треском помех, призывая пассажиров, возвращающихся обратно, поторопиться.
Мать остановилась и глухим голосом произвела: — Неужели обязательно доводить до такого?
Она всё же не удержалась.
Каждый раз она говорила настолько безжалостно, словно они собирались разорвать все связи до конца дней, но первой смягчалась и пыталась вновь завести разговор тоже она.
Не дождавшись ответа, мать тяжело вздохнула.
— Ладно, ладно. Я отпросилась всего на два дня, мне нужно срочно возвращаться. Я провожу тебя только досюда, а ты... береги себя.
В голосе матери явственно слышались сдерживаемые рыдания. Чу Си на редкий миг подняла голову и бросила на нее взгляд, но выражение ее лица осталось равнодушным.
Это было вовсе не беспокойство — ей просто казалось, что мать притворяется, играет фальшивую роль.
Мать всегда была такой: больше всего на свете она мастерски умела лгать, притворяться и обманывать людей.
Мать снова посмотрела на нее — в ее глазах читались фальшивая тоска и мучение, — а затем повернулась и ушла, прихватив лишь маленькую сумочку. Тяжелый большой чемодан на колесиках, который она привезла с собой, целиком остался дочери.
Чу Си знала, что́ находилось внутри: снеки, соки, конфеты — словом, всё, что могло долго храниться, а также большие пакеты с принадлежностями для рисования.
Пожалуй, это было единственным занятием, вызывавшим у нее хоть какой-то интерес с самого детства — тем, за что она готова была взяться без принуждения и уговоров.
Но не более того.
Впрочем, для человека, который вообще ни к чему не испытывал никаких эмоций, это уже можно было назвать нечто особенным в ее жизни.
Мать привыкла этим ее заманивать.
Каждый раз, теряя контроль и нанося душевные раны жестокой бранью, она потом лицемерно покупала что-то из любимых вещей дочери, чтобы задобрить ее, а затем делала вид, будто ничего не произошло, и до конца использовала ее слабости.
Чу Си смотрела вслед удаляющейся матери, чувствуя беспричинную боль. Хотя она прекрасно понимала, что мать снова лжет, что обман рано или поздно раскроется, и что раз уж мать столько лет разыгрывала фальшивую заботу, то неужели ей трудно было просто взять и бросить дочь?
И всё же в уголках глаз блеснули слезы — вероятно, оттого, что только что в мыслях она осыпала проклятиями родившую и вырастившую ее мать.
Она не могла этого сделать: внутри кипела ярость, бранные слова бесчисленное количество раз вертелись на языке, но так и не срывались с губ. Стоило ей лишь подумать о том, чтобы излить злость на стоящего перед ней человека, как ей становилось невыносимо тяжело.
Но злобу невозможно было заглушить.
Она отвела взгляд и потерла глаза.
На вокзальных часах прозвучал удар колокола — поезд матери уже ушел, а до ее собственного отправления оставалось чуть больше десятка минут.
Каждый раз, когда кто-нибудь проходил через обветшалый турникет досмотра, тот издавал скрипучий звук. Чу Си смотрела на этот металлический поручень.
Ее телефон отобрали, карманных денег при себе не было — лишь два больших баула с вещами, да один билет на поезд, а другой на пароход.
Стоило ей выйти за пределы вокзала или даже просто опоздать на этот рейс, как ее жизнь с огромной вероятностью оборвалась бы прямо здесь. И в отличие от прошлого раза, на сей раз об этом абсолютно точно никто бы не узнал и никто не вмешался.
А ей больше никогда не пришлось бы сталкиваться с этим фальшивым, до тошноты противным и мучительным миром...
Старый вокзальный громкоговоритель пронзительно взвизгнул вновь, и шуршащий треск помех вывел ее из задумчивости — подошло время проверки билетов.
Сжав кулаки и опустив голову, она все-таки ступила в вагон.
Раньше она не боялась смерти, но теперь в ней уже не было прежней решимости — пожалуй, нынешняя обстановка казалась слишком обыденной: стимулов не хватало, да и решимости тоже.
Какая же она трусиха.
Последний отрезок пути всё еще оставался долгим: сначала она в одиночестве ехала на автобусе до незнакомой переправы, а оттуда на судне перебралась на еще более заброшенный маленький остров.
Стоя на палубе, она всматривалась вдаль: за все пятнадцать лет она впервые видела такое бескрайнее море.
Бурлящие волны удар за ударом бились о борт корабля, словно пытаясь смыть и похоронить ее прошлое.
На берегу островка стоял седовласый старик с согбенной спиной. Доброжелательное лицо выражало легкую тревогу, а глаза, глубоко запавшие в глазницы, неотрывно следили за гладью моря с тоской и надеждой.
Это была ее бабушка.
Бабушка отличалась ностальгическим нравом: все остальные родственники и родители давным-давно уехали с этой заброшенной островной деревушки, чтобы пустить корни в городе, однако она наотрез отказалась последовать за ними и всю жизнь в одиночку прожила на родной земле.
Бабушка была еще не старой, здоровье имела крепкое, поэтому отец с остальными просто махнули на нее рукой и предоставили самой себе, лишь изредка приезжая на праздники, чтобы побыть вместе несколько дней, а затем вновь разъехаться.
Особых воспоминаний о бабушке у Чу Си не было, но отношения можно было назвать хорошими — вероятно, из-за того, что они никогда не жили под одной крышей и между ними не возникало никаких конфликтов. К тому же из-за разделяющего их расстояния и общих кровных уз при редких встречах она ощущала лишь теплоту, не омраченную раздражением от ежедневного общения.
Бабушка тоже узнала ее и, хотя судно находилось еще далеко от берега, заулыбалась и замахала рукой, совершая неторопливые, мягкие движения.
Она помогла внучке донести половину багажа и отвела домой.
На этом убогом и бедном приморском островке вся инфраструктура была отсталой и ветхой, однако благодаря морю и горным лесам местным жителям удавалось жить на самообеспечении.
— После звонка от твоих родителей я только и делала, что ждала тебя целыми днями. Наконец-то ты вернулась! — Спустя столько времени разлуки бабушка радостно сжала ее руку.
Хотя в устах взрослых она слыла ребенком с сомнительной репутацией, к пожилым людям из поколения бабушки — особенно выглядящим добрыми и сердечными — Чу Си по-прежнему относилась с базовым уважением и вежливостью.
Она отозвалась: — Вернулась, и больше не уеду. Вы теперь сможете видеть меня каждый день.
Бабушка улыбнулась, ничего не ответив на это, лишь потрепала ее по голове и перевела тему: — Си-Си, ты ведь целых два дня в дороге провела, наверное, страшно устала? Ступай отдохни пока, а бабушка тем временем состряпает что-нибудь вкусненькое.
Внешняя часть дома возле окон выглядела еще сносно, но чем дальше вглубь, тем темнее становилось. С освещением дела обстояли не лучшим образом: хотя электричество провели, лампочки давным-давно не меняли, и от их тусклого света толку было не больше, чем от его полного отсутствия. Главными источниками света по-прежнему оставались свечи и первобытный огонь очага. Куда лучше обстояли дела на кухне — это было отдельное приземистое помещение с окном на солнечную сторону, просторным и светлым.
http://bllate.org/book/39788/5042134
Готово: