Однако Цинь Кая сегодня вечером задели за живое его непутёвые дружки, он был сражён наповал, а на душе скребли кошки, поэтому, заметив в темноте маскирующегося парня, он вновь с хитрой ухмылкой придвинулся к уху Гу Хаолиня:
— Попался? Ты же всё выступление просидел витая в облаках. Стоило Сэньскому первому красавчику университета подняться на сцену, как ты выпрямился даже родовее младшего школьника. Очень подозрительно, очень...
Гу Хаолинь холодно опустил уголки губ, и Цинь Кай тут же захлопнул рот, усевшись смирно, прямо как тот самый школьник.
В этот момент Сэнь Лушэнь как раз неторопливо вышел в центр сцены. На нём была небесно-голубая шелковая рубашка, украшенная белыми хрустальными узорами из облаков, а черные широкие брюки с высокой талией подчеркивали его стройную и изящную талию, делая его похожим на благородного и изысканного белого лебедя.
Сегодняшним номером была авторская песня Сэнь Лушэня Облачный роман.
Сэнь Лушэнь обрёл уверенность в себе под восторженные крики из зала: «Хм, сцена — это его вотчина».
Он с детства очень любил петь, а в старшей школе на волне популярности коротких видео завёл аккаунт на платформе. Сперва он хотел подзаработать карманных денег, чтобы покрыть расходы на учебу и жизнь, но никак не ожидал, что в итоге станет музыкальным блогером с сотнями тысяч подписчиков. Благодаря заработку на коротких видео и прямых трансляциях он успешно поступил на отделение популярной музыки факультета искусств Цзинского университета.
Музыка, можно сказать, была одним из его лучших друзей.
Самим собой управляя, взгляд Сэнь Лушэня снова устремился на сидевшего в зале мужчину, и он победно приподнял уголки глаз. Вскоре раздалась новая волна восторгов и выкриков.
Неподвижными оставались разве что двое. Выражение лица Гу Хаолиня было несколько оцепенелым, но взгляд он не отвёл. Цинь Кай же выглядел слегка ошеломленным. Приоткрыв рот и еще не оправившись от удивления, он был уверен, абсолютно и бесповоротно уверен, что Сэньский первый красавчик только что бросил кокетливый взгляд на шефа, да? Да ведь, да?!
Зазвучало мягкое и неземное музыкальное вступление, заставляя суетливые мысли медленно улетучиваться. В этот момент неземной, протяжный, но в то же время лениво-хрипловатый голос Сэнь Лушэня нежно пронёсся надломленной волной, мягко касаясь слуха и заставляя невольно следовать за его пением, улетая в поднебесье и пролетая сквозь наполненные влагой облака.
Затем последовал мощный бленд, сделавший эмоции еще более насыщенными и полными, отчего невольно хотелось распахнуть глаза и увидеть лазурно-фантастические краски неба. Наслаждаясь этим простором, великолепное сияние ноты фа третьей октавы заставило цвета небес резко измениться, заставляя людей без памяти погрузиться в этот мотив, как вдруг музыка оборвалась на полуслове.
Ощутив легкое удивление, в самый разгар недоумения он вернулся со своим воздушным голосом, вновь переходя к мощному миксту высоких нот, и ослепительным, плавным звуком дельфиньего свиста пронзил самую душу, заставляя добровольно пасть в пучину нежных и тягучих затухающих звуков...
Только отзвучал припев, как Гу Хаолинь уже окончательно понял: это песня о глубокой тоске.
Все те прекрасные, сказочные и утонченные образы были окутаны легкой печалью благодаря нежному голосу Сэнь Лушэня. Туман в глубинах памяти, казалось, немного рассеялся, являя смутный, совсем детский силуэт. Он вроде бы был в этом уверен, но никак не мог припомнить: неужели когда-то давно кто-то точно так же пел ему, выражая свою тоску...
С тех пор как в старшей школе Сэнь Лушэнь стал учеником с углубленным изучением искусства, и по сей день он выходил на сцену не меньше нескольких сотен человек — опыт у него был богатейший. И тем не менее, именно перед этим человеком он столько раз садился в лужу. Сегодня ему отчаянно хотелось взять реванш.
Чем сильнее он переживал, тем труднее было контролировать взгляд — ему вечно хотелось уловить малейшее изменение на лице этого мужчины. Наконец, в долгом полумраке, казавшемся космическим, сквозь неразличимую из-за расстояния пелену он отчетливо поймал искорки света во влажных темных глазах мужчины, пробившиеся сквозь многослойный туман лесистых дебрей в глубинах памяти...
Зазвучал второй куплет, и Сэнь Лушэнь смутно почувствовал, что каждый такт, каждая нота обрели исток и нашли свое пристанище. Когда стихли последние затухающие звуки — томные и слегка жалобные, он даже сам погрузился в неведомую тоску.
К счастью, зрители аплодировали жарко и долго, и когда ведущий вышел на сцену, чтобы напомнить ему о необходимости уйти, никто ничего не заметил.
Сэнь Лушэню вдруг расхотелось возвращаться в душноватую гримерку, и он сам не заметил, как ноги привели его туда, где он только что разговаривал с Гу Хаолинем. Подняв голову и глядя на одинокую круглую луну в ночном небе, он ощутил, как невесть откуда взявшаяся тоска достигла предела. И снова это знакомое чувство: мучивший его столь долго образ в голове обрел волосы, очертания и смутный взгляд, казалось, это...
В этот момент внизу живота кольнуло тянущей болью, и Сэнь Лушэнь мысленно выругался: с чего бы это вдруг приспичило по-маленькому именно сейчас?
Восьмая глава. Ужас в туалете
Во всем виноват Гу Хаолинь, — Сэнь Лушэнь без малейших сомнений переложил вину на него.
Если бы не та история с ушибленной ногой и последовавшие попытки заглушить неловкость, когда он глушил воду бутылку за бутылкой... Напился лишнего, вот и результат!
Оборвав мысли на полуслове, Лесной бог в паре побежал в туалет. К счастью, людей оказалось немного — у писсуаров стоял всего один человек. Беда была в том, что он несся слишком быстро и не заметил лужи на полу, а потому со всего маху поехал вперед, врезавшись в справлявшего нужду бедолагу.
Сэнь Лушэнь взвизгнул и в панике вцепился в чужую одежду, пытаясь удержаться на ногах, но все равно соскользнул на коленки прямо на пол. Наконец кое-как выровняв дыхание и приоткрыв глаза, он увидел, что его рука надежно накрыта черной тканью, зажатой в синих джинсах того самого парня. Уголки его губ нервно задергались.
Растянув рот в подобии улыбки и переполненный тревоги, Сэнь Лушэнь собрал всю оставшуюся в жизни храбрость и поднял голову. Черт, лучше бы он ее не поднимал.
Это оказался Гу! Хао! Линь...
В голове мгновенно разырялась жуткая буря, мысли путались настолько, что зацепиться было не за что, но язык уже нес какую-то бессвязную чушь:
— Я... я... я... случайно! Я, правда, я вовсе не собирался на тебя пялиться!
Чем сильнее была паника, тем больше все валилось из рук. Боковой взгляд тоже начал бесконтрольно метаться во все стороны, пока зрачки не сфокусировались на кое-чем конкретном, начиная сужаться, расширяясь, и снова расширяясь...
Мир погрузился в бескрайнюю тишину. Сэнь Лушэню показалось, что это молчание убивало его уже целое столетие.
Даже страшно представить, какое сейчас у мужчины лицо. Он так испугался, что чуть не расплакался, и даже принялся тереть глаза в надежде, что все это — всего лишь сон.
Увы, в этот момент Гу Хаолинь подал голос, и каждый слог в его речи словно сочился холодом:
— Что-нибудь обнаружил, великий ученый Сэнь?
Сэнь Лушэнь нахмурился, закусив губу почти до крови. Убегая взглядом от чужих глаз, он поднял голову и изо всех сил попытался изобразить улыбку, но, столкнувшись с его мрачным и пронзительным взглядом, окончательно уверился, что сейчас дрожит не хуже больного на последней стадии болезни Паркинсона, а уголки его рта взлетели чуть ли не до небес.
— Ну... это самое... м-м, в общем, мне кажется, будто...
Сжав горло очередным сглотнутым комком, Сэнь Лушэнь пошел ва-банк:
— Невероятно огромный! Точно, именно... невероятно... огромный...
Вытаращив глаза пуговицами, он замер, и в этом взгляде невозможно было разобрать, искренность это или просто глупость. Гу Хаолинь потер переносицу — делать было нечего.
Прождав целую вечность, Гу Хаолинь по-прежнему молчал. Сэнь Лушэнь немного пришел в себя и теперь уже не смел нести чушь. Обстановка накалилась до такой степени сюрреализма, что казалось, будто он угодил в фильм ужасов, разворачивающийся прямо в общественном туалете.
Но вскоре из глубины души поднялась жгучая обида. Да, ему действительно было обидно: почему, стоило ему столкнуться с Гу Хаолинем, как он непременно садился в лужу и позорился на весь белый свет? Хотя в большинстве случаев виной всему была его собственная опрометчивость, если отбросить факты, неужели на Гу Хаолине не было ни капли ответственности?! Если бы тот в свое время не отверг...
При одной мысли об этом инциденте внутри него вспыхнуло злое пламя. Когда этот костер обиды подступил к самому горлу, он принял еще более безумное решение: раз уж заниматься самобичеванием, то лучше сойти с ума окончательно.
— И что ты имеешь в виду?! Будто я сам напросился на это смотреть, на твое! Твое, твое, да просто... просто... донельзя...
Едва слова сорвались с губ, как взгляд Сэнь Лушэня непроизвольно упал в определенном направлении. До предела закусив губу и судорожно сглотнув, он подумал, что вообще-то... да, пожалуй, это выглядело пугающе... К тому же, если сравнивать с этой штукой... Сэнь Лушэнь внезапно подавился воздухом. Мама дорогая, кто-нибудь, вызовите ему скорую психиатрическую помощь, умоляю!
Вскоре Сэнь Лушэнь яростно замотал головой. Идиот, о чем он вообще думает, как он мог сказать такое! Опомнись же! К этому моменту он был совершенно растерян и снова забормотал чепуху:
— Кто, кто просил тебя... тебя, пока я пел, все время, все время пялиться на меня! Извращ... извращенец...
Гу Хаолинь едва не рассмеялся от злости, на его мрачном и строгом лице тоже пролегла трещина:
— Я — извращенец? А ты тогда кто?
В голове Сэнь Лушэня стояла абсолютная пустота, и он вновь затряс головой, словно китайский бубенчик:
— Нет, я... я... ничего, я...
Гу Хаолинь возвел глаза к потолку и тяжело вздохнул, выдав угрюмый рык:
— Чего ты там? А ну вставай!
Лицо Сэнь Лушэня мгновенно залилось краской. Сейчас он чувствовал себя несправедливо обиженным, но где-то в глубине души все еще теплилось упрямство. Одичав от внутренних терзаний, он бросил случайный взгляд вниз, тут же мгновенно растерял всю храбрость и вихрем подорвался с пола, словно разогнавшийся пингвин, с воплями умчавшись прочь...
Мрачно приподняв веки, Гу Хаолинь уже собирался наклониться и подобрать упавшие штаны, как между ног повеяло легким холодком. Тело Гу Хаолиня оцепенело, и только тут до него дошел весь смысл произошедшего: этот сорванец только что опустился на колени прямо перед ним? Да и цвет губ у него был...
Тут уже забурлило внутри у самого Гу Хаолиня. Он счел всё случившееся настолько абсурдным, что даже слегка потерял связь с реальностью. Черт, этот сорванец Сэнь Лушэнь...
В два часа ночи Сэнь Лушэнь ворочался с боку на бок, чувствуя себя поджаренным на сковородке заживо, и никак не мог уснуть. Стоило ему закрыть глаза, как перед мысленным взором тут же вставал самый грандиозный позор всей его жизни, заставляя лицо и шею пылать огнем.
Ближе к рассвету он всё же забылся на пару минут коротким сном и даже увидел кошмар: будто он снова в туалете, а за ним кто-то гонится, и он несется вперед, закрыв лицо руками и голося как испуганный петух...
— Только не надо!
Внезапно проснувшись от кошмара, Сэнь Лушэнь резко сел на кровати, тяжело и судорожно дыша. Неизвестно сколько времени прошло, прежде чем он устало отер со лба холодный пот и понял, что уже рассвело. Из-за занавесок кровати сочился синеватый свет. Посмотрев на часы, он обнаружил, что было уже полдесятого. Спать больше не получалось. Сэнь Лушэнь с двумя огромными темными кругами под глазами обессиленно слез с кровати, подошел к умывальнику и ополоснул лицо холодной водой. Положив руки на раковину, он на мгновение задумался: нет, сегодня и во все последующие свободные дни ему придется занять себя делами, иначе он рискует войти в историю как первый человек, умерший от социального стыда!
Приветственная вечеринка арт-трупы подошла к концу, члены коллектива смертельно устали, и за исключением нескольких важнейших коммерческих выступлений, все остальное отложили. В эти выходные в здании искусств было особенно мало людей, приходивших на репетиции или по делам.
http://bllate.org/book/39663/5026180
Готово: