Зима уступала свои права весенним ветрам, и едва наступала весна, как цветочные поляны пестрели от гуляющих людей.
— Ах! Сестрица, сестрица! Кажется, вон там кто-то лежит, всё в крови… Сестрица, мне так страшно…
Цветы, что юная госпожа Кун Цинцин держала в руках и вплела в волосы, рассыпались по земле. На ходу бросившись в объятия старшей сестры, она от страха едва держалась на ногах.
Кун Чанхуа слегка приподнялась на носочки и крепко обняла её:
— Не бойся, не бойся, я посмотрю, всё в порядке…
От девушки веяло свежим дыханием и нежным ароматом орхидей, и Кун Цинцин постепенно успокоилась. Цепляясь за Кун Чанхуа, она стала продвигаться к темневшим неподалеку кустам.
Двенадцатилетняя Кун Цинцин с каждым днем становилась всё смелее, а сборники странных историй вроде Записей о том, чего не говорил Конфуций могла читать напролет всю ночь напролет. Хотя Кун Чанхуа заранее ко всему подготовилась, увиденное всё равно заставило её испугаться.
В густой траве лежал незнакомец с закрытым черными волосами лицом и неестественно вывернутыми конечностями. Его синие одежды с золотым поясом порвались, напоминая рыбью чешую. От него волнами исходила алая кровь, смешанная с пугающим запахом ржавчины, а с росших рядом орхидей капала кровь, падая на землю подобно росинкам.
— Он тяжело ранен, нужно как можно скорее отнести его в лечебницу.
Руки Кун Чанхуа, осматривавшие раны, едва заметно дрожали.
— Сестрица, этот человек непонятно откуда взялся, давай лучше вернемся и позовем матушку, — Кун Цинцин жалась за спиной Кун Чанхуа, не смея даже взглянуть. — К тому же, одет он неплохо, наверняка кто-нибудь скоро придет ему на помощь.
— Уже поздно, Цинцин, помоги мне скорее.
Кун Чанхуа сняла верхнюю одежду и вместе с младшей сестрой разорвала её на полосы, чтобы наскоро перевязать раны незнакомца.
Лучи ранневесеннего солнца мягко падали сверху. Видя на руках сестры столько сострадания и увязая во всё более долгих перевязках, Кун Цинцин так и рвалась немедленно утащить её домой.
— Это часом не… — Кун Чанхуа смахнула кровь с нефритовой подвески, висевшей у него на поясе.
То был отборный бараний жир-нефрит — ровный, гладкий, с тонкой резьбой, на котором красовался иероглиф Чжун. Она сняла украшение и вложила его в ладонь Кун Цинцин.
Та растерянно смотрела на нефрит, не понимая в чем дело, а в следующее мгновение её собственный носовой платок забрали, чтобы перевязать рану на руке раненого.
— Слава богу, лицо целое, — Кун Чанхуа рукавом кое-как оттерла грязь с его лица и с улыбкой произнесла: — Истинному мужу подобен он: что золото, что серебро, что яшма ли, что гон. Древние не лгали.
Кун Цинцин все это время с надеждой заглядывала ей в глаза, но услышав такое, в сердцах швырнула нефрит на землю и обиженно протянула:
— Увидев благородного мужа, сестрица совсем забыла про Цинцин?
Кун Чанхуа перевела на нее взгляд:
— Возможно, это…
Кун Цинцин тут же оборвала ее на полуслове:
— Просто сестрица больше не любит Цинцин! Цинцин столько времени смотрела на сестрицу, а та даже взглядом ее не удостоила и улыбается какому-то бродяге! Еще неизвестно, добрый он или злой, а ты уже восхваляешь его как благородного мужа лишь за одно лицо! Цинцин ведь в сто раз красивее, а в глазах сестрицы — одни посторонние! Сестрица, ты…
Ее голос, полный слез, становился всё тише. Девочка надула губки, выпятив еще не сошедшие детские щечки, и крупные, как горошины, слезы покатились из глаз.
Кун Чанхуа хотела вытереть ей слезы, но, увидев собственные перепачканные кровью руки, в испуге произнесла:
— Цинцин у нас самая красивая! Ты всё еще боишься? Иди ко мне, я обниму тебя.
Всхлипывая, Кун Цинцин возразила:
— Раз в глазах сестрицы лишь чужаки, к чему эти объятия? Оставь меня здесь, в ледяной глуши, умирать с разбитым сердцем.
— Почему с возрастом ты становишься только капризнее? — Кун Чанхуа крепко обняла ее. — Эх… Всех остальных я смотрю словно бы невзначай, и лишь на мою Цинцин смотрю по-настоящему. Мы же целыми днями вместе, неужели ты до сих пор не понимаешь?
Кун Цинцин смахнула слезы и села чуть ровнее:
— Правда? Сестрица не разлюбила Цинцин? Не хочет бросить Цинцин? Не избегает меня нарочно?
Кун Чанхуа с серьезным лицом кивнула в ответ.
— Конечно, я понимаю, ведь сестрица больше всего любит именно меня, дорожит больше всех тоже мной, больше всего…
Кун Чанхуа, потеряв терпение, зажала ей рот рукой:
— Хватит, тут человеческая жизнь на кону, подними нефрит.
— Ладно уж, — Кун Цинцин с неохотой спрятала подвеску.
Как говорится, взялся спасать человека — готовься к бедам.
— Барышня Чанхуа! Разве можно так бегать вместе с младшей барышней! Госпожа уже места себе не находит от беспокойства! Такая взрослая, а совсем не образумишься!
Навстречу им спешила матушка Ван, чей пронзительный голос резал слух.
Госпожа Ду подбежала и крепко прижала к себе обеих дочерей:
— Ох, мои вы овечки, куда же вас занесло?
Кун Цинцин тут же затараторила:
— Матушка, в той долине растет редкий цветок, это я уговорила сестрицу пойти со мной за ним. Простите, заставили вас с нянюшкой поволноваться.
Госпожа Ду отстранила их, окинула взглядом старшую дочь и испуганно воскликнула:
— Чанхуа, а где твое верхнее платье? И почему руки в крови, что стряслось?
Кун Цинцин подхватила:
— Точно! Матушка, скорее туда, там человеку, похоже, совсем плохо.
Госпожа Ду тут же отправила слуг проверить обстановку, а сама сняла со своих плеч накидку и набросила на Кун Чанхуа:
— Девчонка ты моя хорошая, испачкалась вся в крови. Не отправиться ли тебе на время в храм Дачжао?
Кун Цинцин тут же запротестовала:
— Ни за что! Сестрица ведь и месяца не прошло, как вернулась из храма после молитв. Матушка, эта кровь легко отстирается, я сама все вымою для сестрицы, только не отправляй ее никуда.
Госпожа Ду повернулась к старшей:
— Чанхуа, а что ты думаешь?
Кун Чанхуа покачала головой:
— Матушка, успокойся, я ничего не боюсь.
В зале Верности и Справедливости резиденции канцлера премьер-министр Кун, выслушав рассказ, погрузился в долгое молчание. Дважды стукнув по столу, он поднялся и произнес:
— Безобразие! Кун Чанхуа, неужели ты не понимаешь, что ты — старшая дочь премьер-министра! Самовольно шататься где попало — уже тягчайший проступок, как можно было ввязываться в дело с каким-то бродягой? На кого ты теперь похожа? Просто верх легкомыслия! Эй, принести сюда дисциплинарную линейку!
— Отец! — Кун Цинцин бросилась вперед и заслонила собой Кун Чанхуа. Хотя ее всю трясло от отцовского гнева, она изо всех сил раскинула руки, загораживая линейку:
— Спасти одну человеческую жизнь — благороднее, чем воздвигнуть семиэтажную пагоду! Отец с матушкой всегда учили нас творить добро и поступать по справедливости, так почему же теперь вы нас обвиняете? К тому же, отец прекрасно знает, что это я увязалась бегать, с какой стати винить во всем сестрицу? Благородный муж тверд в намерениях и держится прямо, если отец хочет кого-то наказать, пусть бьет меня!
Премьер-министр Кун холодно произнес:
— Цинцин, отойди.
Сквозь мольбу в голосе Кун Цинцин прорезалась дрожь от слез:
— Не отойду!
Госпожа Ду забрала линейку:
— Господин Кун, давай на этот раз простим ее, Цинцин и так напугана.
Руки премьер-министра слегка задрожали, он тяжело вздохнул:
— Дитя мое, ты еще мала и не понимаешь, сколько в этом мире превратностей судьбы. Стоит оступиться — и проиграна вся партия. Если не можешь защитить себя, лучше держаться подальше от чужих бед. Твоя сестра… должна бы понимать.
Кун Цинцин нахмурилась, глядя на премьер-министра, в ее больших глазах читались растерянность и обида.
Премьер-министр холодно бросил:
— Чанхуа, осознаешь ли ты свою вину?
Кун Чанхуа спокойно встретила отцовский взгляд и в конце концов под этим леденящим взором опустилась на колени, склонившись в поклоне:
— Дочь желает отправиться в фамильный храм для раскаяния.
В фамильном храме резиденции Кун рядами стояли мемориальные таблички предков, ярко горели лампады и свечи. С тех пор как дядя Кун Цяохун был реабилитирован, здесь прибавилось табличек с именами павших верных мужей.
Кун Чанхуа стояла на коленях в одиночестве, ее прямая тонкая спина не сгибалась. Про себя повторив Лунь Юй и Мэн Цзы, она задумчиво уставилась на сладости в коробке для жертвоприношений.
Гора Мяогушэ, там живут божественные мужи. Кожа их чиста, как лед и снег, изящны они, словно девы, злаки не вкушают, питаются ветром и росой…
Глава из Чжуан-цзы — прекрасное наставление для тех, кому суждено голодать девять раз за три дня.
Кун Чанхуа казалось, будто прабабушка, глядя на нее из-за мемориальной таблички, уплетает сладости и приговаривает:
— Детка, в следующий раз будь умнее.
— Сестрица, — Кун Цинцин пришла, неся под мышкой ватное одеяло и коробку с едой. — Наконец-то и мне дозволено составить тебе компанию. Ты даже не представляешь, какой этот второй старший брат вредный, угораздило же его сломать ногу именно в такой момент!
Кун Чанхуа торопливо попыталась подняться:
— Что с вторым старшим братом?
http://bllate.org/book/39537/5007816
Готово:
