***
Беседка Ступающей Луны
В Беседке Ступающей Луны царила весьма странная атмосфера. И виной тому была вовсе не обстановка, а сам Гунъи Линь. Выбравшись из зарослей лотосов, этот взрослый, статный мужчина бережно прижимал к груди младенца, отчего выглядел до крайности нелепо — особенно если учесть, что еще мгновение назад он являл собой образ возвышенного праведника, чистейшего, точно святой лик, не запятнанный земной грязью.
— У этого дитяти дивные черты, — первым нарушил молчание Бай Мо.
— Благодарю за похвалу, — с улыбкой отозвался Гунъи Линь.
Он не стал скромничать или выдумывать излишние любезности. Даже ему приходилось признать: ребенок и впрямь был чудо как хорош — одухотворенный, чистый, а уж в глазах его таилась такая живая, глубокая сила, что с первого взгляда становилось ясно: этот младенец далеко не прост.
— И кем же приходится сей ребенок господину Гунъи?
Уже за один этот вопрос Гунъи Линь невольно проникся к Бай Мо уважением. Тот не стал бесцеремонно допытываться о происхождении младенца, а спросил лишь об их связи. Очевидно, князь считался с силой своего гостя: прямые расспросы звучали бы как допрос, а вот вопрос о родстве походил на невинную беседу двух старых приятелей.
Гунъи Линь славился своей гордыней и высокомерием, но глупцом никогда не был. Княжеский замок таил в себе неисчислимую силу, и покуда духовные силы Гунъи Линя не восстановились полностью, он ни за что не стал бы лезть на рожон без крайней необходимости — в этом не было ни смысла, ни пользы.
— Это мой отпрыск… Гунъи Пэн.
— Надо же, так это ваш почтенный сын.
Гунъи Линь с улыбкой обменивался светскими любезностями, хотя спина под одеждой уже покрылась холодным потом. Когда он произносил слово «отпрыск», он физически ощутил леденящий, исполненный жути взгляд, исходящий прямо от крохи на его руках.
Понимая, что история этого младенца куда сложнее, чем пытается представить Гунъи Линь, Бай Мо проявлял ангельское терпение и не стал давить. Вместо этого он мягко заметил:
— В таком возрасте за детьми нужен глаз да глаз. Сложное это время.
Взгляд князя при этом смягчился, словно он вспомнил о чем-то своем, далеком и нежном.
Гунъи Линь понимающе кивнул, всем видом демонстрируя, что прочувствовал эти слова на собственной шкуре:
— И не говорите. Управиться с ними — та еще задача.
А ведь убийственный взгляд, устремленный на него снизу, уже наливался откровенным ядом.
Гунъи Линь судорожно сглотнул, незаметно сменил позу и поудобнее перехватил младенца:
— Предок ты мой ненаглядный, ты только не шуми сейчас, сделай милость...
В этой вроде бы сокрушенной реплике таился двойной смысл. Гунъи Линь предостерегал Куньпэна от глупостей: сейчас у одного из них осталась лишь десятая доля духовных сил, а второй и вовсе не мог применить внутреннюю энергию. Если Бай Мо раскусит, что перед ним два бумажных тигра, дело кончится плохо.
Цинхэ, впрочем, быстро взял себя в руки. Он больше не кипел гневом из-за того, что его окрестили «отпрыском», а лишь пристально присмотрелся к Гунъи Линю. Ранее у озера тот разыграл перед князем спектакль, выставив себя непобедимым владыкой, лишь для того, чтобы связать Бай Мо руки и заставить того осторожничать. Если так, то разум этого человека не просто искушен — он пугающе изощрен. Гунъи Линь умел терпеть, знал, когда отступить, а когда надавить: обладая силой, прикидывался безобидной овечкой, а лишившись ее, надевал маску всемогущего гранда.
Вспомнив слова того утонченного заклинателя об «инородной переменной», Цинхэ прищурился. Было бы странно, если бы подобный человек не устроил в мире кровавую сумятицу. Впрочем, Гунъи Линь не походил на кровожадного демона; если мир и погрузится в хаос, тому явно послужит иная причина.
А впрочем, какая разница? Покуда пламя войны не опалит врата Обители Небесных Садов, Цинхэ не было до этого никакого дела.
Если говорить о хладнокровии и равнодушии, то Цинхэ в этом превосходил Гунъи Линя в разы.
В свое время, когда прежний глава Обители Небесных Садов готовился отойти в иной мир, он задал Цинхэ три вопроса, и тот ответил на каждый из них.
«Ты — заклинатель, но вместе с тем — часть сего мира. Если поднебесную охватит смута, что сделаешь ты?»
«Защищу родную обитель», — ответил Цинхэ.
«А если орден падет, и враг сокрушит горные врата?»
«Сгину вместе с ними».
«Когда земля стенает от боли и кругом царит разорение, никто не сможет остаться в стороне. Не лучше ли сразу вступить в бой?»
Цинхэ ответил спокойно: «У меня есть крылья. Если на земле пылает пожар и нет места для отдыха, я просто взмою под самые небеса».
Иными словами: если снизу неуютно, я улечу наверх. Подумаешь, полетаю пару-другую десятков тысяч лет, отдохну на облаках, а когда буря утихнет — вернусь на твердь.
Неудивительно, что прошлый глава ордена перед смертью полушутя заметил: «Цинхэ наделен невероятной мощью и станет великолепным главой, но вот спасителем мира ему не быть никогда».
Гунъи Линю еще повезло встретить существо с подобным характером. Будь на месте Цинхэ любой другой праведник, услышав духовное послание о «виновнике будущего хаоса», он без колебаний уничтожил бы потенциальную угрозу.
Заметив, что пухлый младенец на его руках успокоился, Гунъи Линь облегченно перевел дух. Посмотрев вдаль, он уловил доносившиеся издалека звуки досадливой перебранки.
Бай Мо тоже услышал шум. Повернувшись к охраннику, непрестанно дежурившему подле него, он коротко бросил:
— Сходи проверь.
Телохранитель с нескрываемым подозрением окинул Гунъи Линя взглядом, но князь лишь спокойно добавил:
— При ребенке ни один благородный муж не станет опускаться до непотребства.
В его голосе звучала твердая уверенность: Гунъи Линь не представит никакой угрозы.
Как бы ни сомневался стражник, приказу пришлось подчиниться. Используя искусную технику перемещения, он мгновенно скрылся в направлении шума и вскоре вернулся:
— Ваше высочество, там молодой князь и дядюшка Линь. Молодой князь изволит требовать, чтобы дядюшка Линь отправлялся с ним плавать, а тот отказывается. Вот между ними и вышел спор.
Гунъи Линь молча слушал, не вмешиваясь, но про себя уже всё понял: стражник, говоря «молодой князь», явно имел в виду Бай Цэ, а не Бай Чэня.
— Хоть дело и житейское, а обиды разжигать не стоит, — произнес Гунъи Линь. — Вашему высочеству лучше бы лично уладить это.
Бай Мо кивнул. Будь на месте старого слуги кто другой — не беда, но дядюшка Линь жил в поместье почти десять лет и был очень близок с Бай Чэнем. Подобную размолвку действительно следовало замять до того, как она перерастет в рознь.
— Что ж, похоже, сегодня мне придется оставить вас.
— Разумеется. Семейные дела превыше всего.
Глядя вслед удаляющемуся Бай Мо, Гунъи Линь вдруг подал голос:
— Я слышал, на пороге война. Скоро ли молодой князь отправится на фронт?
Бай Мо замер, не совсем понимая причину вопроса, но помешкав, ответил:
— Самое позднее — через неделю. А может, и через три дня.
Гунъи Линь слегка приподнял бровь. Стало быть, намерение Бай Чэня изменить отношение к Бай Цэ с опеки на смертоносную ярость сформируется как раз в течение этих трех дней?
Кто-то ткнул его в руку. Гунъи Линь опустил взгляд и увидел, как пухлый белый пальчик уперся ему в сгиб локтя.
— Что такое?
Цинхэ шевельнул ручонками, быстро вычерчивая символы прямо на его предплечье.
Гунъи Линь смущенно потер нос:
— Я не тороплюсь. И ничего от тебя не скрываю.
Цинхэ выразительно посмотрел на него, всем видом показывая, что не верит ни единому слову. Когда Бай Мо обмолвился о считаных днях до начала войны, лицо Гунъи Линя на миг окаменело. Пусть это длилось лишь мгновение, Цинхэ был уверен — ему не показалось.
Они встретились взглядами.
— Кхм, — откашлялся Гунъи Линь. — Могу лишь сказать, что времени у нас осталось в обрез. «Пожирание Снов» — это иллюзорный мир, сотворенный Священным Кланом Бессмертия из чужих воспоминаний. Мы должны покинуть его до того, как эта память исчерпает себя, то есть до нашей встречи с тем старцем. Но сейчас возникла одна крайне щекотливая проблема.
Цинхэ молчал, ожидая продолжения.
— Солнце и луна ходят по извечному кругу, а небесный порядок непреложен. Впрочем, из любого правила бывают исключения. К примеру, верховные владыки способны, используя законы пространства и времени, вернуть человека в прошлое. Но никто не дерзает поступать так, пусть даже возвращение назад позволяет исправить ошибки, избавиться от сожалений и заблаговременно узнать волю Небес.
Взгляд Гунъи Линя потемнел:
— Ибо каждый из них панически боится гнева и Карающей Руки Небесного Дао.
Одно время и пространство не способно вместить двух одинаковых существ. Если вернуться в прошлое и повстречать самого себя, законы мироздания неизбежно уничтожат одного из вас. И это еще счастливый исход: куда чаще Небесный Закон стирает в порошок обоих, не оставляя от душ даже пепла.
Цинхэ, кажется, о чем-то догадался. Он пристально вгляделся в лицо Гунъи Линя. Неужели тот уже встречал в этом мире кого-то из своего прошлого?
Гунъи Линь поднялся на ноги. Он долго и молча смотрел в ту сторону, куда ушел Бай Мо. Лишь спустя долгое время он тихо произнес:
— Я не люблю рассказывать истории. Хотя я и могу прозревать судьбы, а через мою жизнь прошли тысячи людей, я ни с кем и никогда не делился их тайнами… Повествовать о чужой жизни, будто о забавном сказе, — дурной тон. Но сегодня я сделаю исключение и расскажу тебе кое-что.
Его голос звучал едва слышно, а сам он источал легкий аромат свежей травы. Цинхэ, находясь в теле младенца, лежал у него на груди. Гунъи Линь был демоническим практиком-призраком, и сердце его почти не билось, однако Цинхэ казалось, будто он четко различает глухие, ровные удары, подобные тихой меланхоличной мелодии.
— В нашей обители Учитель время от времени отправлял старших соучеников в мир людей для познания бренности бытия. Я вступил в орден позже всех и еще не освоил мастерство, а потому от поездок был освобожден. И вот однажды Семнадцатый соученик вернулся из странствий сам не свой — ходил мрачнее тучи, непрестанно вздыхая. Мы были с ним близки, и я спросил, что стряслось. Он долго отмалчивался, лишь твердил, что совершил страшную, непростительную ошибку. Я не отступал, допекал его день за днем, пока он наконец не открылся мне.
Гунъи Линь тяжело, с глубокой печалью вздохнул:
— По словам Семнадцатого соученика, проходя мимо поля битвы, он увидел генерала, ведавшего войсками. За ним стояло лишь несколько десятков тысяч воинов, тогда как противник выставил многотысячную армию. Заклинатели обычно не вмешиваются в обычные людские войны, если те не затрагивают их родную землю — таково неписаное правило всех орденов. Мой соученик, разумеется, тоже не стал вмешиваться. Но каково же было его изумление, когда победу одержал именно тот генерал! Однако победа далась дорогой ценой: полководец получил смертельную рану, и без волшебного снадобья ему оставалось жить считаные часы. Семнадцатый соученик пожалел великого воина и подарил ему драгоценную пилюлю. Полководец выжил, они познакомились, сошлись характерами и стали добрыми друзьями.
— Прошло около десяти лет. Срок мирских странствий соученика подошел к концу, и перед отбытием в орден он пришел попрощаться с генералом. Но тот будто и не слышал его слов: выглядел подавленным и не находил себе места. Соученик был поражен, ведь в его памяти этот человек оставался несокрушимой скалой, способной не моргнув глазом встретить падение небес. И вдруг такой непреклонный муж не в силах скрыть смятения! Генерал попросил соученика погадать ему на любовь и судьбу.
— Соученик не смог отказать старому другу и разложил гексаграммы. И предсказание явило образ: «Один вольется в сонм бессмертных и взмоет в лазурные облака, а встречи им не суждено уже никогда».
Цинхэ прикрыл глаза. Он уже догадался, о ком идет речь.
Гунъи Линь продолжал:
— Каким бы выдающимся умницей ни был тот генерал, он оставался смертным. Стало быть, бессмертие предназначалось другому. По правилам, если гадание затрагивает высшие сферы и путь бессмертия, прорицатель не имеет права открывать увиденное.
Стезя бессмертия непредсказуема; каждый шаг на ней предначертан Небесным Дао, но если в ход вещей вмешается человеческая воля, последствия могут стать катастрофическими.
— Семнадцатый соученик сперва хотел утаить правду, но видя тоску в глазах друга и помня, что тот отдал всю молодость войне и службе, не сдержался. Теперь, когда полководец нашел свою любовь, судьба готовила им вечную разлуку только из-за разницы между смертным и бессмертным. Какая злая ирония!
Гунъи Линь прервался. Цинхэ уже знал развязку: Семнадцатый соученик не удержался и раскрыл тайну Небес.
— Соученик рассказывал, что генерал, выслушав его, несколько мгновений молчал, а затем горько, надрывно расхохотался. В глазах его стояли слезы. Он произнес лишь одну фразу: «Бессмертие, говоришь? Ну что ж, а я пойду против воли Небес!» Услышав это, соученик понял, что совершил роковую ошибку. Одно его неосторожное слово могло перерезать чью-то нить бессмертия. Впоследствии это стало его главным духовным изъяном, его злым демоном. Когда же пришел черед мне отправляться в мир людей, он заклинательски просил меня навестить того генерала… Ему до смерти хотелось узнать, разрушил ли он чужую судьбу.
— В тот день падал густой снег, когда я прибыл в указанное место, — закрыв глаза, погрузился в воспоминания Гунъи Линь. — Передо мной стоял истощенный человек со взором тусклых, мертвых глаз. В нем не осталось и капли того величия и железной воли, о которых твердил соученик. Увидев меня, он спросил лишь одно: «Суждено ли нам встретиться снова?»
Цинхэ вывел пальчиком на его руке вопрос:
«И что сделал ты?»
— Я подарил ему надежду.
Цинхэ вывел новую строчку:
«Ты ведь даже не стал гадать».
Гунъи Линь кивнул:
— Он и так изнывал от любовной тоски, зачем было попусту тревожить Небеса? Человеку нужна надежда, чтобы жить. И я сказал ему: вы обязательно встретитесь. Человеческий век короток — я надеялся, что с этой верой он спокойно доживет свои дни, а к старости мудрость возьмет верх и он отпустит прошлое. Мне казалось это милосердным. Но я ошибался. Я совершил ту же ошибку, что и мой соученик.
— Позже я узнал, что этот человек перебил духовные жилы своему названому сыну и держал его в заточении целых два года. Разве такой муж способен отступиться? — Гунъи Линь открыл глаза, и в его голосе проскользнула глубокая печаль. — Ну дал я ему надежду, и что толку? Время для заклинателя течет незаметно: его приемный сын ушел с великим мастером в горную обитель, где одно погружение в медитацию может длиться десятилетиями. И когда бы этот юноша ни вернулся в мир людей, генерал был бы уже трухой.
— Однако реальность превзошла все ожидания. Человек со смертным телом в одиночку ступил на Гору Бессмертия, преодолел три пика и два священных предела, пройдя сквозь бесчисленные смертельные испытания, пока наконец не обрел Непреходящую Священную Плоть.
Цинхэ хранил молчание. Теперь все стало предельно ясно: тем генералом был Бай Мо, а его названым сыном — Бянь Фэйчэнь.
Весенний ветерок донес шепот Гунъи Линя, полный затаенной грусти:
— И чья же в том вина?..
Семнадцатого соученика? Бай Мо? Или его собственная?
Недаром молвится: тайны Небес не раскрывают смертным.
— Соученик заронил в душе Бай Мо безумную одержимость, а я годы спустя подарил ему ложную надежду. И это сплело их судьбы с Бянь Фэйчэнем в кровавый узел.
Цинхэ снова начертал на его коже:
«Вы с Бай Мо уже встречались прежде?»
Гунъи Линь утвердительно кивнул.
«И он сделал вид, будто не узнал тебя?»
Гунъи Линь усмехнулся:
— Он помнит мое лицо, но не видит меня. Единственное, что поддерживает в нем жизнь, — это его цель. Все остальное для него — лишь пустой шум. А для меня он был лишь давним знакомым, которого я навестил по просьбе соученика. Случайная встреча. Какое значение имеет, кто он и где мы виделись?
Цинхэ молча смотрел на него.
Гунъи Линь легенько прокашлялся и мгновенно вернул себе привычный, слегка легкомысленный вид:
— Так вот, к чему я это: у нас есть максимум два года. Через два года прежний я придет в поместье князя, чтобы навестить Бай Мо. И если в одном пространстве окажутся прошлый и будущий Гунъи Линь, Небесное Дао сотрет меня из бытия без малейшего сожаления.
***
День пролетел незаметно. Настала ночь, и лунный свет разлился по воде прохладным серебром. Гунъи Линь не стал возвращаться в свой отведённый дворик, а снова уселся в ялик, бережно баюкая Цинхэ на руках. Пойманные им ранее водяные змеи давным-давно уплыли.
Спустя некоторое время он вытянул руку и тихо прошептал:
— Ветер поднимается...
Встав, он бережно прижал голову Цинхэ к своей груди, укрывая кроху от прохладного порыва. Легко толкнувшись носками сапог, он скользнул по воде и в мгновение ока ступил на берег.
— Дядюшка Линь.
Впереди медленно, слегка прихрамывая, шел старик. Услышав оклик, он повернулся и изумленно промолвил:
— Ох, это вы, господин Гунъи.
Гунъи Линь подошел ближе:
— Вы ранены?
Дядюшка Линь отмахнулся:
— Да кабы ранен... Старые кости. Сегодня меня заставили... — Он запнулся, явно не желая именовать Бай Цэ молодым князем, и просто пропустил имя, —...потащили плавать. Изнемог без привычки, вот руки и ломит.
Гунъи Линь предложил:
— Давайте-ка я вас осмотрю?
— Да ну что вы, не стоит беспокоиться. За пару дней само пройдет.
— Холод может въесться в жилы, а это дурной знак, — возразил Гунъи Линь. — Молодой князь скоро ведет войска на войну. Если вы сляжете в такой момент, ему будет неспокойно.
Раз речь зашла о молодом князе Бай Чэне, взгляд старика заметно потеплел, а нерешительность улетучилась:
— Что ж... коль так, выручите старика, господин Гунъи.
— Пустяки.
Гунъи Линь приложил пальцы к его запястью. Лечить болезни он, разумеется, не умел, зато направил тонкую нить своей внутренней энергии в тело слуги, проверяя, нет ли застоя крови или застрявшего хлада. Спустя мгновение Гунъи Линь едва заметно нахмурился:
— У вас застарелая травма?
Дядюшка Линь обомлел:
— Дела давно минувших дней... Много лет назад в руку стрела угодила.
— Стрела была отравлена?
Старик кивнул:
— Кабы князь тогда не призвал искусного врачевателя, я бы давно в земле гнил.
— То-то и оно. Обычные лекари сделали все, что могли, но яд вывели не до конца. Если вам удобно, пойдемте ко мне — я вытравлю остатки.
Плечо мучило старика годами, и услышав, что недуг можно исцелить полностью, дядюшка Линь просиял:
— Превеликое вам спасибо, господин Гунъи!
Гунъи Линь лишь скромно улыбнулся.
***
На плече старика багровел уродливый рубец, похожий на жирную черную черву. В свое время лекарь, чтобы выпустить ядовитую кровь, сделал глубокий надрез, оставив страшный шрам.
Гунъи Линь приложил ладонь к его плечу и пустил ци. Ощутив, как в жилах слуги заметалась темная скверна, он нахмурился:
— Яд крайне лютый. Как вас умудрилось так ранить?
Дядюшка Линь вздохнул:
— Эх, долго рассказывать. Злодеи пробрались в поместье, покушались на маленького князя. Ну а я подставился под стрелу.
Гунъи Линь давно заметил, что старый слуга предан Бай Чэню до мозга костей. Ему даже казалось странным: настоящим хозяином замка являлся Бай Мо, так отчего же старик печется лишь о Бай Чэне?
Застарелый яд за долгие годы пустил корни и не желал покидать тело, мечась по каналам, словно живой. Будь Гунъи Линь в полной силе, он уничтожил бы эту дрянь за миг, но сейчас, располагая лишь малой долей ци, пришлось повозиться.
— Готово, — наконец облегченно выдохнул он.
Дядюшка Линь повел плечом и изумленно замер: боль исчезла, уступив место невероятной легкости, будто с плеч свалился тяжеленный валун.
— Господин Гунъи, спаситель вы мой!
Гунъи Линь поднялся, собираясь налить чаю. Проходя мимо старика, он случайно опустил взгляд на его вторую руку и замер как вкопанный: на локте дядюшки Линя красовалось странное красное родимое пятно.
— Что-то не так? — с удивлением спросил старик, заметив его оцепенение.
Гунъи Линь тут же отвел взгляд:
— Пустяки. Должно быть, сказывается перенапряжение сил.
Он подошел к столу и встал спиной к слуге, наливая питье.
Точно такое же красное родимое пятно он видел на локте Бянь Фэйчэня!
Тогда, когда Гунъи Линь присоветовал юноше принести покаяние с розгами на голое тело, а сам наблюдал с облаков, обнаженный по пояс Бянь Фэйчэнь ярко выделялся в лунном свете — и это пятно отчетливо было видно на его левой руке.
В голове Гунъи Линя блеснула безумная догадка. Он мысленно сопоставил черты лица Бянь Фэйчэня и дядюшки Линя. Старик был стар, и внешне они казались совершенно разными, но если мысленно сбросить со слуги лет двадцать... Их разлет бровей и разрез глаз были разяще похожи!
Плавание? Днем Бай Цэ потащил дядюшку Линя плавать... Неужто тот тоже заметил это пятно?
Чай перелился через край пиалы. Заметив это краем глаза, Гунъи Линь чуть шевельнул пальцем — лишние капли мгновенно обратились в легкий пар и растаяли в воздухе.
http://bllate.org/book/39334/5183054
Готово:
