Четвертая глава. Силуэты в дымке
Дворники работали на совесть.
Тан Ли всматривался сквозь лобовое стекло: в сумерках дождь, растворяясь в воздухе, сплетался в сплошную пелену, накрывшую мир с головой.
До места, где находился Цзян Ихуай, оставалось совсем чуть-чуть, когда впереди показался какой-то прохожий.
Понятное дело, проливной дождь кого угодно погонит быстрее: на улице люди стараются шагать пошире да поживее, лишь бы не вымокнуть до нитки.
Но этот человек вел себя совсем иначе.
Он шел неторопливо, шагом размеренным и ровным, словно небо нынче прояснилось, стояла погода шепчет, а он прогуливается чинно и благородно, направляясь на какое-то важное свидание.
Зонт был опущен очень низко, так что в поле зрения попадали лишь стройные ноги да точеная талия. Спина мужчины держалась прямо, зонт он тоже нес аккуратно, по всем правилам. Со спины толком ничего не разглядеть — пожалуй, он нес какой-то пакет, а левая рука лежала на черной ручке зонта, отчего ровные пальцы казались еще белее.
Судя по всему, молодой человек был превостянного воспитания.
Рубашка на нем тоже белая, сидит впору — ни тесна, ни широка, выглажена безупречно.
Гром глухо ворчал, дождь бушевал, словно молот или зубило, обрушиваясь на все, до чего мог дотянуться.
Капли ударялись о купол зонта и отлетали в стороны, густые и мелкие; в свете автомобильных фар они превращались в серебристую дымку. Ночь казалась густой, как тушь, все остальные краски тонули в полумраку, и лишь этот человек выглядел незакрашенным пятном, мягко расплывающимся в пространстве.
От него веяло какой-то зыбкой красотой. Окажись это в кино, получился бы поистине безупречный долгий кадр: всего в нескольких шагах расстояния, под мерный перестук дождевых капель, сцена тянулась кадр за кадром, словно в замедленной съемке.
Вообще-то Тан Ли был совсем не против после тяжелого дня полюбоваться на такую случайно подвернувшуюся «красоту» — в конце концов, прекрасное ценит каждый. Вот только по сравнению с незнакомцем тот красавец, за которым ему предстояло ехать, доставлял сплошные хлопоты и колючки, так и подмывало выбросить его в какой-нибудь мусорный бак для неперерабатываемых отходов.
Впрочем, это желание так и осталось бы желанием — кто, как не он, Тан Ли, обладал терпением пахать за двоих и должен был ехать за этим колючим красавцем?
Тан Ли надавил на клаксон, и шедший впереди мужчина заметно прибавил шагу, а вскоре и вовсе скрылся за поворотом, в конце типичной для Цзяннаня улочки с белыми стенами и темной черепичной крышей.
Переулок на этом участке стал совсем узким, так что легко можно было разглядеть прибитые к белым стенам таблички с номерами: 44, 45... Тан Ли катил вперед:
— Ну всё, Цзян-лаоши, выходи, почти приехали.
Шины шуршали по влажным плитам серого камня, и от пары расшатавшихся плиток раздавался глухой стук.
Заметив сорок седьмой номер, Тан Ли выжал тормоз, машина плавно замедлила ход и замерла у входа в переулок.
В трубке долго стояла тишина. Тан Ли подумал, что Цзян Ихуай сбросил вызов, с сомнением покосился на экран телефона — таймер продолжал отсчет секунд.
С этого ракурса вглубь переулка разглядеть почти ничего не получалось из-за темноты, виднелся лишь чей-то силуэт, но даже обрати Цзян Ихуай в пепел, Тан Ли все равно узнал бы его.
Увидев, что Цзян Ихуай не шевелится, Тан Ли слегка растерялся: неужели этот тип пустил там корни? На зов не отзывается, а когда приехали — не выходит. Исчерпав остатки терпения, он не удержался и подгнал его:
— Чего застыл? Выходи давай, а не то я сейчас нажму на газ и уеду.
Только после этого донесся голос Цзян Ихуая:
— Мм.
Звонок оборвался, и тот поспешно вышел из переулка.
Тан Ли оставил машину на месте, не трогаясь с места. К счастью, в такую паршивую погоду на улице почти никто не гулял, и встретить хоть кого-то по пути можно было разве что чудом.
Как говорится, при встрече — третья часть чувств.
К Таню Ли эта поговорка не подходила ни капли; напротив, искусством отчитывать кого-то лично Тан Ли владел мастерски, едва ли не лучше всех.
За окнами машины лил стеной дождь, а внутри не умолкая вещал Тан Ли. Припомнив все — и прошлогодние вольности, и сегодняшний вечерний перегиб, — Тан Ли поднял все старые и новые грешки Цзян Ихуая и отчитал его по полной программе.
Лишь когда у него отлегло от сердца, Тан Ли с легкой душой надавил на педаль газа.
Цзян Ихуай временами мог острить, но польза от этого сводилась разве что к шуткам да забавам; по сути своей он был добродушным увальнем с чувством юмора, да и хитрецом не от мира сего не назовешь, так что в честном словесном поединке с Тан Ли ему оставалось лишь признать свое поражение.
Цзян Ихуай слушал бесконечные нравоучения, изредка вставляя согласные реплики — вел себя крайне послушно. А когда разнос закончился, и вовсе замолчал.
Из студии пришло известие: они приняли кое-какие меры, переключив внимание публики на новую драму и попутно подогрев интерес, так что инцидент можно было считать исчерпанным.
Камень с души Тан Ли наконец свалился, и лишь проехав довольно далеко, он с ленивой догадкой подумал: а почему это сегодня всё как-то не так? Обычно этот парень молчанием не отличается.
Неужели буйный ураган учудил что-то неладное и унес того самого речистого Цзян Ихуая, а теперь в машине сидит какая-то подделка, выросшая прямо из грязи?
Тан Ли размышлял об этом, чувствуя, что сегодняшний Цзян Ихуай ведет себя странно. Самое паршивое было то, что с подобным беспричинным молчанием Цзян Ихуая Тан Ли еще не сталкивался, опыта никакого, и с ходу раскусить его не получалось.
В салоне стояла такая тишина, что даже радио он включать не стал: выключил его в минуты раздражения, а теперь было как-то неловко включать на середине — казалось, будто делает это нарочно. Словно пытаясь замести следы, он потер глаза и в ожидании зеленого сигнала светофора бросил взгляд на Цзян Ихуая через зеркало заднего вида.
Тан Ли глядел и так и этак, но никаких зацепок не нашел да и мыслей путных не было; впрочем, судя по виду Цзян Ихуая, отчитывать его больше не хотелось — у этого парня нервы не из стекла, просто он сидел, задумчиво склонив голову набок, словно растеряв все силы.
Поразмыслив так и этак, Тан Ли пришел к выводу: бабка надвое сказала, но скорее всего тот просто устал — последние пару дней то съемки, то беготня туда-сюда, так помотаешься, что любой выдохнется.
Объяснение звучало разумно и весомо, по крайней мере, самого Таня Ли оно убедило.
Стоило найти разгадку, как тревога испарилась. Тан Ли отвел взгляд от зеркала заднего вида и мысленно закатил глаза: мало того, что ни капли жалости он не испытывал, так еще и подумал про себя — так тебе и надо.
Впрочем, на самом деле Цзян Ихуай вовсе не был так измотан, как воображал Тан Ли. Он просто-напросто уставился на стекло, погрузившись в созерцание настолько, что даже забыл обо всем на свете, вот и всё.
Излишняя дождевая влага собиралась воедино и сползала вниз по стеклу черточками. Впрочем, не стоило жалеть о ее быстром беге: на смену ушедшей неизбежно приходили новые капли, и чего-чего, а этого бесконечного потока, падающего с неба, на окнах было предостаточно.
Цзян Ихуай ни капли не обращал внимания на эту круговерть смены старого новым на стекле; его взгляд был прикован к дороге, расстилавшейся в каких-то дюймах.
Автомобиль безостановочно катил вперед, и чем дальше они отъезжали к окраинам, тем шумнее становились улицы, неизменной оставалась лишь сырость. Неоновые огни расплывались в дождевых качах; в пестрой пестроте мелькали разноцветные зонты, прохожие с самыми разными лицами — они шли взад и вперед, и этому потоку не было конца. Точно так же, как и дожрю в эту самую минуту, непрерывно плетущему свою нить.
Дождь за окном машины усиливался, спешно стекая вниз.
Расслабленные губы вмиг сжались в тонкую линию. Сколько бы внушений он ни делал себе, Цзян Ихуай был вынужден признать: его мысли всё же растревожило какое-то непонятное, смутное чувство.
Но ведь это всего лишь мелькнувший у входа в переулок силуэт, смутное лицо, которое могло и померещиться.
Замысловатые кружева мыслей в итоге сводились к одному ответу: невозможно.
Иногда человек без всякой видимой причины погружается в водоворот собственных эмоций, но Цзян Ихуай от природы отличался оптимизмом и редко позволял негативу захватить себя в плен; как актеру, ему положено мастерски управлять своими чувствами.
Этого быть не должно.
Цзян Ихуай потер виски и, чтобы силой вытащить себя в тихую гавань успокоения, просто зажмурился — умиротворенно, не глядя больше ни на что во внешнем мире.
Сам того не заметив, он пробыл в таком состоянии до тех пор, пока все сияющие огни города не остались позади и машина не вкатилась на подземную парковку отеля.
В ушах отчетливо раздался звук шин, переехавших крышку канализационного люка, и Цзян Ихуай тут же открыл глаза. Закрывал он их вовсе не для того, чтобы вздремнуть, да он толком и не спал.
Тан Ли позвонил: похоже, срочно понадобилось куда-то отлучиться, так что пришлось тормозить на полпути и знаком велеть Цзян Ихуаю выходить.
Увидев такой расклад, Цзян Ихуай сразу догадался о новых планах приятеля, привычным жестом показал знак до встречи, натянул защитную маску и вышел из салона, шагая вперед с руками в карманах.
У въезда на подземную парковку изгибались три поворота, ветер туда не задувал, отчего там стояла духота вперемешку с влажностью. Больше походило не на осень, а на самое солнцестояние.
Цзян Ихуай шел небыстро, но вдруг остановился, поднимая взгляд на просторное, не слишком освещенное пространство.
Тан Ли давно скрылся из виду, и сейчас вокруг него кружили лишь несколько одиноких машин, чинно припаркованных строго в белых линиях.
Слепящие потолочные лампы заливали всё вокруг белым дневным светом, но стоило стихнуть шагам, как бескрайняя тишина делала место похожим на ночную мглу — казалось, она ждет какого-то окрика, но Цзян Ихуай хранил молчание, донельзя безмолвное, почти оцепенелое.
Вскоре неподалеку раздался автомобильный гудок — резкий, внезапный.
Словно подгоняемый им, Цзян Ихуай смущенно прижался к краю и пошел дальше. Прошагав довольно далеко, он оглянулся через плечо: мокрые следы на проезде тянулись издалека — пестрые, перекрещивающиеся, спутавшиеся, они медленно-медленно блекли, превращаясь в ничто, пока совсем не высохли.
Это призрачное чувство знакомства, точно те следы шин на асфальте, в конце концов сошло на нет.
Цзян Ихуай беззвучно вздохнул: в этот вечер он и впрямь был рассеян донельзя, и это никуда не годилось — слишком много думал о роли, тратил душевные силы, вот и помешался на пустом месте.
Он усмехнулся, и наваждение окончательно рассеялось, на душе сразу стало легко.
Каким бы ни казалось то наваждение знакомым, всё это было лишь случайным отзвуком прошлых воспоминаний или превратным отражением прекрасного сна. Прохожий — он и есть прохожий, незнакомец, что прошел мимо, возможно, лишь затем, чтобы пройти, и судьбой им суждено навек остаться чужаками.
Он подумал: просто...
Долгий путь подошел к концу, сзади послышался глухой стук — колеса снова переехали канализационный люк, значит, едет еще одна машина.
Если бы Цзян Ихуай снова обернулся, то наверняка увидел бы на асфальте свежие сырые следы от шин.
Но он не оглянулся.
Вернувшись в отель, Цзян Ихуай умылся, переоделся в свободную хлопковую пижаму и лег в кровать. Время было раннее, и он взял с полки отельную книгу почитать.
Однако рассудок подвел его: не осилив и нескольких страниц, он незаметно для самого себя заснул.
Цзян Ихуаю приснился странный сон, обрывочный: будто он, десятилетний, долго идет под знакомым проливным дожджом, ветер несет с собой сырость, обрушиваясь на лицо, пропахшая табаком одежда промокла насквозь, и его слегка знобило от холода.
Перед глазами стояла бесконечная серость, вокруг ни души, он оступился и провалился в пустоту, откуда не было никакого спасения.
Его поглощало что-то невидимое, словно заблудшего слепца, не способного нащупать хоть соломинку для спасения.
И вдруг кто-то мягко обнял его со спины, словно окунув в клубящийся теплый поток или набегающую волну прибоя.
Знакомый мальчишеский голос зазвучал над самым ухом, словно легкое касание птичьего пера:
— Ты можешь попробовать.
Цзян Ихуай в испуге проснулся от этого объятия, книга лежала обложкой вверх у него на груди и соскользнула вниз, стоило ему сесть.
Тюлевые занавески колыхались, окно было закрыто плохо и постукивало в раме от сквозняка.
В комнату ворвался ветер вместе с кружащимися каплями дождя и сквозь тонкую ткань пижамы принес ту же промозглую сырость, что и во сне.
Цзян Ихуай неподвижно сидел на постели, осознавая, что уже много лет не видел таких снов; сколько именно прошло времени, он и сам припомнить не мог.
Сегодня он наверняка просто устал, пожалуй, лучше лечь спать пораньше.
Цзян Ихуай потер уголки глаз, поднялся, плотно запер окно и уже хотел заложить книгу закладкой, чтобы потом продолжить чтение, как вдруг обнаружил, что под рукой ничего подходящего нет.
И так было ясно: эту книгу отель наверняка держит лишь для красоты, читать ее всё равно никто не читает, к чему тогда ломать голову над закладкой.
С досадой сложив салфетку и заложив ее меж страниц, Цзян Ихуай, захлопнув книгу, вдруг вспомнил о собственной закладке, оставленной дома.
Та помятая и разглаженная заложенная бумажка вряд ли сильно отличалась от сложенной салфетки; возможно, сейчас она зажата в какой-нибудь книге — в сборнике стихов или романе, — и он уже правда не мог припомнить, за какую именно книгу взялся перед самым отъездом.
Закладка была самая обычная — заурядная открытка, от старости слегка пожелтевшая, с обтрепанными краями и даже крошечным надрывом.
Но у Цзян Ихуая имелась лишь эта открытка, заменяющая закладку, и, поразмыслив в редкий час ностальгии, он с удивлением обнаружил, что бережет ее уже больше десятка лет.
На ней пестрел наивный, почти детский почерк, который наверняка разительно отличался от нынешней размашистой подписи знаменитости. Начиналось всё со слов: Дарено Лу Юэнуну. А если вглядеться дальше, там были написаны какие-то старомодные, дурацкие признания в любви — на сегодняшний день за такое даже школьники подняли бы на смех, чистой воды позорное прошлое.
Цзян Ихуай долго пребывал в каком-то оцепенении, прежде чем слабо улыбнуться, положить книгу на прикроватную тумбочку и погасить настенный светильник.
В наступившей темноте перед глазами снова всплыло то обманчивое видение сквозь пелену дождя.
Он закрыл глаза, думая: что же именно он хотел сказать этим «просто»?
Наверное, в жизни частенько случаются неудачи, просто о том, что упущено, всегда неизменно сожалеешь.
http://bllate.org/book/38783/4883653
Готово:
