Юйчэн, улица Чуаньлань.
Вымощенная синим камнем улица под непрерывным дождём, не прекращавшимся ни днём ни ночью, приобрела ещё более глубокий сизовато-серый оттенок.
Вчера в полдень местная метеорологическая станция объявила жёлтое штормовое предупреждение. Дождь выдался на славу: начавшись с рассветом, он лил не переставая всю ночь.
Сейчас, ближе к вечеру, стихия несколько утихла. Дождь шёл неспешно, без прежнего размаха, но всё же это была осенняя погода, совсем не похожая на ранневесеннюю капель. В нём не было ни мягкой мороси, ни бесконечной тоскливой затяжности — если присмотреться, брызги неслись по ветру, кружась в воздухе подобно крупицам, и больше походили на рассыпанные по зимнему ночному небу северным ветром снежные зёрна.
Мелкий дождь оседал на висевшей высоко деревянной вывеске. Красная краска слегка потускнела, края и углы обтесались — это была старая табличка. Время стерло с неё глянцевый блеск, сделав выцветшими даже вырезанные на ней иероглифы, и лишь подойдя ближе, можно было разобрать их отчетливо.
Плавный, но сильный полуустав: горизонтальные черты походили на лезвия ножей, а вертикальные — на острые алебарды. На ней красовались три крупных иероглифа — Цанчжочжай.
Тончайшие капельки дождя стекали по желобкам иероглифа чжай, собираясь в одну крупную каплю, которая сорвалась вниз.
С глухим звуком капля упала на чёрный зонт.
Сяо Лю сидел за резным столом и протирал чашку из селадона. Заметив гостя, он немедленно вскочил и расплылся в приветливой улыбке.
Стандартные вежливые фразы ещё не успели сорваться с его языка, но стоило ему лишь бегло оглядеть наряд этого посетителя, как Сяо Лю подавился воздухом, намертво загнав слова обратно в горло.
На верхнюю часть тела этого человека был надет жёлтый жилет, расшитый драконами, но швейная фабрика явно сработала наспех, превратив некогда грозных драконов в персонажей с косыми глазами. Ниже красовались серые рваные джинсы; стоило ему сделать шаг пошире, и они вполне могли сойти за ползунки для великовозрастного младенца. Опустив взгляд ещё ниже, Сяо Лю обнаружил, что этот оригинал не пощадил и обувь: на ногах у него красовались потёртые красные пластиковые сланцы, купленные неизвестно в каком столетии.
Сяо Лю с усилием зажмурился, словно пытаясь вернуть на место едва не выскочившие из орбит глаза. Впрочем, как бы он ни старался удержать на лице приличное выражение, пальцы, судорожно вцепившиеся в швы одежды, выдавали его истинные мысли: какого это императора только что выкопали из земли? Совершенно не разбираясь в современных тенденциях, он вырядился в стилистику десятилетней давности.
Прийти в антикварный магазин в таком виде — неслыханно и невиданно. С таким прикидом, даже выбрось его на улицу под видом перформанса, никто бы не признал это искусством, а назови он себя нищим-модником — и то бродяги побили бы палками.
Короче говоря, смотреть было не на что.
Когда один человек изначально неприятен другому, это чувство свойственно раздувать до бесконечности.
Поэтому, когда Сяо Лю заметил, что этот гость из-под земли вдобавок ко всему натянул медицинскую маску, вены на лбу у него запульсировали с новой силой. В душе его бушевал целый фонтан: средь бела дня, при ясном солнце — не звезда же чай, от кого прячется!
Но Сяо Лю всё-таки получал зарплату за присмотр за лавкой, да и ежедневное общение с самыми разными людьми приучило его к искусству гостеприимства. Он вновь натянул на лицо улыбку, уже собираясь заговорить снова, как вдруг этот посетитель отступил на пару шагов и развернулся, словно назло ему, являя взору лишь комичную, высокомерную спину.
Сяо Лю так и остался стоять на месте со застывающей на лице улыбкой, уставившись на пеёстрый узор на жёлтом жилете. Издалека он походил на ошарашенную птицу, скосившую нань на обидчика.
По сравнению с ним этот гость выглядел куда невозмутимей — возможно, потому, что просто не заметил испепеляющего взгляда Сяо Лю. Он долго стоял перед стеллажом с экспонатами, не произнося ни слова и не совершая никаких движений. Сяо Лю даже подумалось, что если не найти повода прервать его, этот человек в такой позе способен простоять до самого конца света.
Один молчал, другой не знал, как заговорить, да и возиться с чудиком не имелось никакого желания, из-за чего в лавке воцарилось странное молчание. И когда Сяо Лю уже заподозрил, что этот тип собирается превратиться в абстрактную статую с весьма специфическим вкусом, тот наконец шевельнулся.
Он протянул руку и стянул с одного уха маску. Сунув обе руки в карманы, он извлек слева чёрную пластиковую зажигалку, а справа — неполную пачку сигарет.
Зажигалка оказалась самой обыкновенной, такие в любой табачной лавке продают за пару юаней. Сигареты — и того проще, в белой пачке, самые дешевые.
— Эй... —
Только вот когда Сяо Лю сообразил, что этот тип собирается дымить прямо в магазине, и попытался предостеречь его, было уже поздно.
С сухим щелчком вспыхнул оранжево-красный язычок пламени, но стоило отпустить большой палец, как огонек тут же погас. Гость закурил. Под размеренное затягивание уголёк на кончике сигареты на глазах стал покрываться серым пеплом.
Окутывая себя клубами дыма сквозь пуленепробиваемое стекло, он застыл в полусогнутой позе и неотрывно, сверху вниз, смотрел на нефритового Будду в витрине.
Заметив, что тот дымит с полнейшим невозмутимым спокойствием и прекращать явно не собирается, Сяо Лю в конце концов не выдержал и, ткнув пальцем в сторону двери, рявкнул:
— У нас курить запрещено! Если уж так приспичило, вон — выйдите направо, там возле вентиляции разрешено!
Сказано было яснее некуда. Обладай этот человек хоть капелькой стыда, он бы давно уже затушил окурки и принялся сыпать извинениями. Однако этот гость словно состоял из цельного чугуна: его не прошибли ни уговоры, ни громы с молниями, он даже ухом не повел.
Слова Сяо Лю канули в лету, словно брошенный в воду камень — послышался лишь первый плеск, а дальше полнейшая тишина.
В Цанчжочжай еще не доводилось встречать столь странных посетителей, а хозяина не было дома, так что выставить хама сразу не получалось. Истощив весь запас красноречия и зайдя в тупик, Сяо Лю оставалось лишь встать рядом с нарушителем и злобно сверлить его взглядом.
К сожалению, под таким углом разглядеть лицо целиком не удавалось: свисавшая с левого уха маска скрывала большую часть профиля, и лишь внизу, где щетину скрыть не получалось, темнела неухоженная щетина.
Брови и глаза незнакомца почти полностью скрывались под растрёпанными волосами, так что удавалось разглядеть лишь малую их толику, и вроде бы черты лица не казались отталкивающими.
Чуть ниже залегли темные круги вокруг глаз — на фоне болезненно-бледной кожи они выглядели особенно резко. Взгляд был потуплен, веки едва приподняты, казалось, он не смыкал глаз несколько ночей подряд или же просто презирал всё вокруг, выделив ровно столько поля зрения, сколько требовалось, чтобы охватить стоящий перед ним нефрит.
Судя по всему, он был еще довольно молод, так зачем же портить себя подобным видом?
Сяо Лю пялился на него, погрузившись в собственные размышления, и одновременно с нарастающим чувством недоумения всё сильнее ощущал незаурядность этого парня. Эта внезапная смена мысли настигла его в тот самый момент, когда он разглядел профиль гостя. Откуда взялось это ощущение, он и сам толком не мог объяснить, списав всё на вчерашние посиделки за видеоиграми, из-за которых его рассудок сейчас странно двоился.
— Молодой человек! В моём заведении курить не разрешается! — в лавку вошел мужчина средних лет в сером халате, положил небольшой парчовый ларец на красный деревянный стол и, вытянув палец, указал на табличку с надписью «Не курить», после чего повернулся к работнику с улыбкой: — Сяо Лю, покупатель пришёл, почему чай не подаёшь?
Сяо Лю очнулся от неожиданного оклика, поднял взгляд и испугался еще сильнее: больше всего на свете он боялся именно улыбки своего хозяина — Се Цзинчуня. Даже с небольшого расстояния лучики морщинок вокруг его прищуренных глаз красноречиво иллюстрировали значение выражения «улыбчивый тигр». Сообразив, в чем дело, Сяо Лю тут же смылся в подсобное помещение заваривать чай.
Проследив за ним взглядом, хозяин лавки посмотрел на нефритового Будду в витрине, его глаза на мгновение вспыхнули, но тут же вновь приняли обычное выражение. Сделав пару шагов вперед, он поинтересовался:
— Как ваша фамилия, молодой человек?
— Позвольте без церемоний, фамилия Фэн.
Заговорив, господин Фэн удивил своим голосом: тот вовсе не вязался с его моложавой фигурой. Чувствовалось, что этот человек годами дымил как паровоз — низкий, сухой и до боли хриплый. Отвечая, он даже не повернул шеи и не удостоил Се Цзинчуня хотя бы мимолётным взглядом, показывая, что продолжать разговор не намерен.
Тело его было неподвижно, но взгляд отнюдь не застыл: казалось бы, неколебимый, на самом деле он цепко и едва заметно скользил по фигурке Будды.
Проработав в этой сфере не один десяток лет, Се Цзинчунь лучше всего знал именно взгляд настоящего знатока — такую абсолютную погруженность, когда время и пространство словно перестают существовать, а центр всей вселенной сосредоточен лишь на предмете перед глазами. Этот взгляд походил на гладкую, лишённую ряби водную гладь, в которой невесть откуда поднимаются порывы ветра, скрывая под собой неведомые подводные камни.
Непрост.
Подумал Се Цзинчунь, но прежде чем он успел поразмыслить о том, кто же такой этот экстравагантный знаток, он заметил, как господин Фэн слегка нахмурился. Впрочем, движение это было почти неуловимым — лишь на секунду, а в следующее мгновение лицо вновь разгладилось, заставляя думать, будто всё это померещилось. Однако любые перемены в мимике истинного ценителя древности, какими бы незаметными они ни были, заслуживали внимания.
Се Цзинчунь на миг затаил дыхание и, сообразив, что так и не завершил своё приветствие, попытался подобрать слова:
— Я Се, хозяин этой лавки. — Он постарался смягчить голос, чтобы не звучать столь неловко, поправил висевшие на груди очки в золотой оправе и вместе с господином Фэном уставился на нефритового Будду. — Господин Фэн так неотрывно смотрит на эту статуэтку, неужели что-то не так?
Господин Фэн едва заметно покачал головой.
Вокруг стояла звенящая, зябкая тишина, словно все ждали падения иголки.
И вдруг он обронил:
— Нет. Идеальное качество, редкая вещь.
Этот нефритовый Будда был безупречно белым, с теплым маслянистым блеском — сразу видно, материал отборный. Лицо божества исполнено тихой безмятежности, поза элегантна и строга, что выдавало безукоризненное мастерство резчика.
И знаток, и профан с первого взгляда поняли бы: вещь превосходная. Разница заключалась лишь в том, что первому были ведомы скрытые тонкости.
Се Цзинчунь считал себя человеком, который эти «тонкости» постиг. За свою долгую жизнь он исколесил вдоль и поперёк всю страну, перевидал бесчисленное множество сокровищ и в вопросах оценки древностей, пусть и не достиг абсолютного совершенства, но смело почитал себя мастером своего дела — иные признанные эксперты по антиквариату уступали ему в опыте.
Произнесённое им ранее «не так» хоть и содержало долю мгновенных сомнений, но если разобраться, поводов для недоверия почти не оставалось. По правде говоря, это была лишь фальшивейшая из всех фальшивых вежливых фразочек.
Какое еще хмурое лицо? Ничего подобного, ему просто привиделось на старости лет.
Разобравшись с этим, он почувствовал облегчение.
К тому же, этот господин обладал проницательным взором и нахваливал статуэтку как прекрасный товар. Если подумать с хитростью, это означало комплимент тому, кто сумел разглядеть её ценность. Всё равно что хвалить хорошую каллиграфию, подразумевая мастерство автора.
Се Цзинчунь был рад услышать столь лестную оценку и втайне упивался ею. Напустив на лицо искреннюю радость, он рассмеялся:
— Ха-ха, у господина Фэна отменный глаз! Я, старик Се, столько десятилетий промышляю этим ремеслом, живу этим, неужто мог ошибиться!
Услышав это, господин Фэн не стал ни поддакивать, ни разделять веселья хозяина. Атмосфера, по идее лёгкая и непринужденная, вновь натолкнулась на его неизменную чужеродность —
Он медленно нахмурился.
На этот раз вполне отчетливо.
— Материал и впрямь неплох, — после чего господин Фэн протянул руку.
Рука у него была красивая, но надетый на запястье безвкусный зелёный нефритовый браслет напрочь убивал всё изящество.
Эта рука замерла перед витриной, легко постучав по стеклу, защищавшему нефритового Будду, отчего прикрепленная внутри табличка с указанием века слегка качнулась:
— Только вот возраст изделия разбавлен водой...
Речь оборвалась на полуслове, а затем последовало легкое, словно невесомое заключение:
— Хозяин, не стоит быть столь жадным до денег.
Договорив, он убрал руку, подцепил свисавшую с уха маску и водворил её обратно в карман. Спрятав лицо в ярко-жёлтой ткани маски и совершенно не интересуясь реакцией окружающих, господин Фэн повернулся и зашагал прочь.
Движения его были легки и решительны, даже оставшийся табачный дым рассеялся в воздухе без следа — точно так же, как недавно налетевший и умчавшийся проливной дождь.
Уходя, господин Фэн, казалось, издал короткий смешок, оставляя после себя лёгкое послевкусие насмешки.
Другая камера медленно опустилась вниз и в какой-то момент замерла, фиксируя этот лишённый привязанностей силуэт, постепенно растворяющийся вдали.
Странные узоры на его одежде уже не казались отчётливыми, сливаясь в единое целое по мере того, как увеличивалось расстояние. Он превратился в неровное цветовое пятно, растекающееся и сталкивающееся с пространством, словно впитав в себя все краски этого переулка.
На кончиках черепицы и карнизах округлые дождевые капли продолжали срываться вниз, шлёпая по каменным плитам и оставляя после себя блеклые мотыльковые пятна мха.
Среди влажного мира он казался каплей туши, наполовину растворившейся в серости, которая расплылась, а затем вновь сжалась в точку.
Из кадра вовне, возвращаясь внутрь холста.
— Снято!
————
После окончания съемок «господин Фэн» сменил одежду и сидел в временно арендованной гримёрке, позволяя гримёру смывать с него грим.
Стоило избавиться от краски, как мертвенно-бледное лицо, казалось бы, готовое упасть в обморок в любую секунду, исчезло, уступив место невероятно привлекательным чертам.
Будь в этот момент поблизости репортёры, они бы наверняка с первого взгляда узнали в нём известного киноактёра Цзян Ихуая.
Помощник Сяо Ван поинтересовался сбоку:
— Цзян-лаоши, будешь воду?
— Буду, — охотно отозвался Цзян Ихуай, в голос которого вернулась прежняя непринужденная естественность, избавившаяся от сценической хрипотцы. — Если заваришь туда хризантему с годжи, будет вообще отлично.
Сяо Ван направился к соседней комнате:
— Ха-ха, такого нет, пока перебьёшься простой водой, а как вернемся в отель, я тебе заварю покрепче.
Впрочем, это было сказано к слову, сам Цзян Ихуай особо не привередничал:
— Спасибо за труды.
— Сегодня отлично отработал.
Стоило шагам Сяо Ван удалиться, как до ушей донелась похвала. Цзян Ихуай украдкой приоткрыл левый глаз: услышать голос было мало, ему требовалось воочию убедиться, не померещился ли Ло Чан.
Ло Чан был начинающим режиссёром, пришедшим в индустрию всего три года назад. Однако все в кругу кинематографистов знали, что этот парнишка с юношеским лицом славился жёстким, бескомпромиссным стилем съёмок, совсем не свойственным новичку. За последние три года Ло Чан выпустил две картины: одна взорвала внутренний прокат, забрав почти все отечественные кинонаграды года, а вторая, имевшая весьма специфическую тематику, неожиданно выстрелила за рубежом, триумфально выступив на иностранном кинофестивале и вызвав немалый переполох по возвращении на родину. Некоторые актёры готовы были ухватиться за Ло Чана как за счастливый билет, сулящий бешеную популярность, и наперебой предлагали ему свои услуги.
Столь же широкой известностью пользовался и скверный характер Ло Чана. Если кто-то вдруг решал, что зелёный новичок Ло — мягкотелый простофиля, с которым легко договориться, то этот человек либо шёл на приём к окунару, либо вылетал из съёмочной группы со свистом. В индустрии ходили слухи, что строптивых молодых актёров режиссёр доводил до слёз, да и перед признанными звёздами он не тушевался, запросто мог показать свой норов.
Однако поработав на площадке какое-то время, Цзян Ихуай обнаружил, что этот режиссёр вовсе не столь свиреп, как о нём болтали. Ну, может, излишне придирчив, да не любит пустых слов и светских бесед. Именно из-за его перфекционизма сцену с дождём они прождали добрую половину месяца, чтобы в итоге быстро и качественно отсняться в нужный момент. А поскольку слов у него не допросишься, услышать от него похвалу было всё равно что попытаться достать рукой до луны.
Поэтому, услышав это неожиданное одобрение, Цзян Ихуай невольно испытал нечто вроде лестного удивления. Словно школьник, он расплылся в счастливой улыбке и ещё немного поболтал с Ло Чаном о планах съёмок на следующую неделю.
Вскоре Ло Чан удалился — ему нужно было зайти к хозяину антикварной лавки, чтобы выразить благодарность.
Проводив режиссёра взглядом, Цзян Ихуай достал телефон. Индикатор на нём мерцал, а при разблокировке экрана обнаружились два новых сообщения.
[Дедушка Тан] Не забудь репостнуть официальный анонс, если твой заброшенный микроблог не обновлять, там скоро бурьян вырастет.
[Дедушка Тан] [Анимированный смайлик]
Цзян Ихуай с минуту пялился на смайлик с жующей травину коровой, после чего послушно последовал совету агента и лениво открыл Weibo. Ему потребовалось бы вспоминать пароль до скончания веков, если бы не функция автосохранения.
Продвигать предстояло фильм, в котором Цзян Ихуай снялся в начале прошлого года по приглашению режиссёра Сюя — это была дружеская услуга, пара минут экранного времени с парой реплик, этакая «высококлассная массовка». Премьера картины намечалась на следующий месяц, но сам он находился на съёмках, и рекламные мероприятия пересекались по времени, так что приходилось расставлять приоритеты, хотя сетевое продвижение в любом случае следовало поддержать.
Цзян Ихуай сделал репост официального поста со своим участием, добавив сдержанное «Жду с нетерпением» и снабдив его улыбающимся смайликом.
[Дедушка Тан]……Иногда я просто поражаюсь, откуда у тебя столько преданных фанатов.
Не успел Цзян Ихуай ответить, как вернувшийся с минеральной водой Сяо Ван поднял завибрировавший телефон и произнёс:
— Цзян-лаоши, я давно хотел сказать: твоё понимание смайликов застряло где-то в десятилетней давности?
Гримёрша заглянула в экран через его плечо, прекрасно поняла реакцию помощника, но не удержалась от смеха:
— Ха-ха-ха-ха, точно! Моя младшая сестра обожает Цзян-лаоши, но вечно жалуется: мол, брат не постит ничего целым годом, а как разродится — сплошной стиль старого партийного работника.
Цзян Ихуай, цветущий молодой человек, ещё не перешагнувший тридцатилетний рубеж, прекрасно осознавал, что не слишком искушён во всех этих развлекательных функциях смартфона, но оставался абсолютно слеп к тому, насколько его мышление отстало от эпохи. Протянув телефон чуть дальше и принимая открытую бутылку с водой, он осведомился:
— Какой ещё стиль? Я что, правда так отстал от жизни?
Сяо Ван замялся:
— Тебе правду сказать или соврать?
Цзян Ихуай прищурился, словно говоря: «Хочешь получить зарплату досрочно или предпочитаешь поработать на совесть ради светлого будущего?»
Оценив обстановку, Сяо Ван молниеносно продемонстрировал мастерство приспособленчества:
— Ни капельки не отстал! Ты в совершенстве владеешь всеми функциями WeChat и даже можешь переписываться с нами текстом! Какой уровень, какая беглость, кто посмеет сказать обратное! Какой природный талант, грех не похвалить!
Однако гримёрша, лишённая угрозы быть уволенной с формулировкой «за профнепригодность», с любопытством бросила на него прямой взгляд:
— Неужели Цзян-лаоши из тех несчастных, у которых родители в детстве отобрали телефоны, поэтому он до сих пор толком ими пользоваться не умеет?
Вода едва не попала в дыхательные пути, и Цзян Ихуай легонько кашлянул.
В словах гримёрши имелась своя логика, и теперь уже Сяо Ван заинтересовался:
— Я-то думал, я один такой уникум, а оказывается, Цзян-лаоши тоже через это прошёл?
— Ничего подобного, — подавившись, возразил Цзян Ихуай, мысленно подсчитывая, сколько вычесть из зарплаты Сяо Вана. — У меня в те годы вообще телефона не было.
Неизвестно откуда проснувшееся чувство стыда заставило Цзян Ихуая вновь открыть Weibo. Желая получше узнать «суетный мир», он бегло пролистал комментарии под своим репостом. Прошла всего минута, а счётчик комментариев уже перевалил за четыре тысячи и продолжал стремительно расти.
Всякие там «Братик, я пришла», «Братик, я так скучала», «Братик, ты наконец-то вышел на связь?», «В такой-то день и час киноимператор Цзян соизволил вспомнить свой пароль» сопровождались пестрыми гифками, где половину составляли его собственные фото, а вторую — снимки другого ветерана киноэкрана, все с грубо пририсованными ярко-красными румянами. Плотные ряды, бесчисленные толпы.
Цзян Ихуай уже не помнил, когда в последний раз внимательно читал комментарии. Словно только что подключившийся к всемирной паутине житель глухой деревни, он озадаченно подумал: неужели нынче модно называть братом каждого встречного?
http://bllate.org/book/38783/4883650
Готово:
