— Да уж, Его Величество глубоко разумен и мудр, он во всём разберётся ради тебя, — с великодушным кивком произнес Су Сюаньюй, но при этом втайне напряг ладонь и принялся сжимать и мять пальцы Е Уяня так, будто подвергал того пытке, равной по боли отрубанию пальцев, соединенных с самим сердцем.
Е Уянь с воплем — ау! — выдернул руку и отскочил.
Тун Цин ничего не понял, но сложил руки в почтительном жесте и поблагодарил:
— Тогда огромное спасибо Уяню, а также благодарю брата Е за добрые пожелания.
Улучив удобный момент, Е Уянь вырвался из медвежьих лап Су Сюаньюя, спрятался за спиной Тун Цина и принял оборонительную позу, вооружившись веером:
— Старший брат, поумерь свой пыл! Брат Цичжо, пошли. Старший брат так спешит забрать труп, веди же его быстрее.
Главные ворота Поместья Цзян были сделаны из красного дерева, гармонируя с парой каменных львов, восседавших по обе стороны от входа для привлечения богатства и изгнания нечистой силы.
На этих львов не пожалели огромных денег: каменщикам специально заказали высечь их прямо перед входом, потратив на это добрых полтора месяца. Они составляли единое целое с уложенными внизу каменными плитами, что подчеркивало колоссальное финансовое состояние хозяина дома и его изысканный вкус.
Женщин-глав семейств и так было немного, а эта Цзян Шу и вовсе являлась героиней среди женского пола: могла и палачом выступить, казжа свирепых преступников, и в дальние края за товаром отправиться, выходя в море.
В свое время это привлекло толпы зевак, наблюдавших за тем, как мастер фэншуй рассчитывает метод привлечения богатства и устрашения демонов, — имя ее гремело на всю округу.
Но ныне перед воротами Поместья Цзян царило запустение, а на клыках каменных львов запеклась еще не смытая багровая кровь, выглядевшая жутко и зловеще.
Каменные плиты у входа были сплошь покрыты пятнами крови, и лишь чтобы не пугать прохожих, Великий Судебный Приказ разрешил провести уборку.
Все и так всё прекрасно понимали: от этого дома разило злой энергией, а злодеяния хозяев переполнили чашу терпения и разгневали кошачьего демона — кто же после такого осмелится пройти мимо? Слуги из поместья разбежались кто куда.
Огромный и некогда кичливый двор теперь казался пугающе пустым, ветер намел в угол горстки ритуальных денег, а несколько оставшихся слуг семенили мимо быстрым шагом, совершенно не замечая, как то немногое, что еще разрешалось унести главе рода Цзян, втаптывают в грязь.
— Бр-р… кхм…
Внутри дома, прямо там, где лежала женщина, во все стороны брызнула кровь, и под ее телом образовалась огромная лужа буро-красной жижи, над которой с мерзким жужжанием вились мухи и комары, снуя туда-сюда сквозь удушливый смрад.
В стороне от трупа царила безмятежная тишина — было видно, что хозяйка очень дорожила этой комнатой, и на золоченых створках шкафа не наблюдалось ни единой пылинки.
Зато другая половина роскошной спальни была сплошь залита устрашающей кровью. Заколки и персиковый гребень с туалетного столика валялись на полу — видно, что здесь отчаянно сопротивлялись. Деревянный табурет опрокинулся, на дверной раме чернело несколько кровавых следов от пальцев, такие же обнаружились на полу у входа и еще отчетливее — на грубых камнях во дворе.
Стоило переступить порог, как человек, судя по всему, терял всякую надежду и позволял волочить себя внутрь на расправу.
Тело женщины было распорото от середины живота, внутрь натолкали соломы. Крупные рыбья чешуйки покрывали кровавую солому, смешиваясь с запахом ржавчины и гниющего мяса, что создавало поистине «великолепную палитру».
Она была растрепана, взгляд налился кровью и выражал смертное отчаяние, а лишенные цвета губы слегка приоткрылись, будто пытаясь «рассказать», как сильно ей хотелось жить.
Лицо Е Уяня побелело как полотно, он закрыл рот рукой и не мог сдержать судорожных позывов к рвоте. Пытаясь приблизиться к телу Цзян Шу, он проговорил:
— Тьфу… кхм…
Выбежав за дверь, он прислонился к стене, слабо и тяжело дыша. Горло саднило, желудок был пуст, но это не спасало от мук мертвецкого смрада.
Зловонный, маслянистый запах застревал в гортани, и Е Уяню казалось, что у него открылись все семь отверстий, в которые хлынули невообразимые ароматов, пропитанные безысходностью.
Су Сюаньюй закрыл дверь спальни, слегка обмахивая его нос сандаловым веером, затем выдавил сок из зеленых листьев, завернул кашицу в листву и крепко зажал ему рот и нос.
Наполовину шутя над его слабостью, он произнес:
— Бежал так быстро, что я уж было подумал, будто ты не боишься трупов.
Глаза Е Уяня покраснели от выступивших слез: он впервые видел убийственный труп и впервые вдыхал столь скверный дух. По сравнению с ним Су Сюаньюй и Тун Цин держались невероятно хладнокровно.
Тун Цин отворил изнутри дверь, высунулся наружу и с извиняющейся улыбкой произнес:
— Это моя недоработка. Я-то полагал, что у Уяня богатый опыт и он не боится подобного трупного духа. Подождите пока здесь, я сейчас же помогу упаковать ее в погребальный мешок.
Конечно же, он не был настолько глуп, чтобы просить императора помогать собирать трупы, к тому же ему не хотелось пачкать руки Е Уяня этой мерзостью. Не взяв с собой Цюй Чуна и Фу Цю, Тун Цин был вынужден сам заворачивать тело.
К счастью, большую часть внутренностей уже убрали и отправили в Великий Судебный Приказ, а часть крови в этой оболочке впитала солома, так что ничего не должно было протечь.
Распоротая рана и пепельно-серое лицо покойницы казались посторонним до жути страшными, но для Тун Цина, которому доводилось бесчисленное множество раз выполнять тяжелую работу по сбору тел, в этом не было ничего особенно хлопотного.
Е Уянь, чьи мысли и взор полностью были скованы увиденным в комнате трупом, словно ночным кошмаром, от которого невозможно отделаться, поджал губы:
— Пугать людей столь жалкими методами — бессовестно!
Два часа спустя Тун Цин вышел из комнаты, обливаясь потом, но старался не приближаться к Е Уяню, боясь, что тот учует исходящий от него трупный дух.
— Стоит жара, тело Цзян Шу уже начало разлагаться и смердеть, для людей с чувствительным обонянием это действительно невыносимо, — заметив поблекшее лицо Е Уяня, с заботливым утешением произнес Тун Цин.
Присев на корточки в углу у стены, Е Уянь поднял голову и произнес:
— Перед смертью Цзян Шу побывала в месте, где была солома.
Су Сюаньюй и Тун Цин изумились: Е Уянь ведь лишь взглянул на нее, после чего выбежал наружу и их меня выворачивало наизнанку, а он при этом умудрился заметить, где та побывала при жизни.
Е Уянь пояснил:
— На ее коже головы осталась запекшаяся от волочения кровь, в которой запутались скрученные тонкие соломинки — их не так-то просто заметить. К тому же соломы было много, и людей легко ослепить этим обилием, поддавшись первому впечатлению и объяснив появление соломы в волосах случайностью, что еще лучше помогает замести следы.
— Место, где она побывала, возможно, старая заброшенная резиденция того ученого. В конце концов, она едва ли верила в то, что кто-то способен воскреснуть из мертвых. Будучи решительной главой семьи, что сумела поднять целый клан, она предпочла бы собственными руками и глазами докопаться до правды.
Тун Цин вдруг вспомнил слова, переданные ему Фэй Няо:
— Уянь, то умозаключение, что ты велел передать через Фэй Няо, весьма разумно. Но я по-прежнему считаю, что это Семья Цзя и семья Цзян ущемили интересы других торговцев, а те как раз что-то знали и использовали дело о кошачьем демоне как прикрытие для расправы. Едва ли это восемь лет назад сгинувший ученый скрыл свое имя, воскрес спустя восемь лет ради мести да еще и принуждает нас пересмотреть дело. По крайней мере, за эти десять лет среди расследованных мной дел не нашлось ни единого примера, когда ненависть смогла бы преодолеть восьмилетний рубеж.
Поклонение Будде
Е Уянь произнес:
— Купцы дорожат выгодой, но еще никогда не было такого, чтобы ради мести свалили сразу два великих клана. Окунув руки в кровь, можно ли и дальше с чистой совестью оставаться людьми?
Тун Цин потрепал его по голове, но Су Сюаньюй, не сводивший с них глаз, тут же отшвырнул его руку. Улыбнувшись с досадой, Тун Цин сказал:
— Уянь, ты еще не знаешь, насколько жестокой бывает человеческая природа.
Е Уянь возразил:
— Раз уж они такие жестокие, почему не перебили семьи их обоих подчистую? Убийство одного, возможно, не возымело бы толку, но стоило прикончить еще нескольких главарей, и тогда они точно больше никогда не смогли бы подняться. А та свора приспешников, что помогала им творить зло, неужели они не участвовали в грязных делах? Убийство всего двоих человек как раз доказывает, что у преступника есть совесть, его цель четка, а обиды ясны — он изливает свирепую злобу на главу Семьи Цзя и Цзян Шу исключительно из-за личной мести.
Тун Цин слегка замер:
— В этих словах есть резонанс, но прослеживается и изрядная доля предвзятости. Почему же содержимое в животах жертв превратилось из камней в рыбью чешую? Камни и рыбья чешуя — вещи знакомые и привычные среди морских торговцев, в них нет ничего удивительного. Если уж искать объяснение, то совместное занятие морской торговлей Семьей Цзя и Поместьем Цзян вполне могло бы сойти за причину. Морские пути суровы, кто знает, не навлекли ли они на себя беду в этих странствиях. Уянь, не взыщи за недоверие, но в деле о повешении того ученого в материалах дела восьмилетней давности все описано лишь в двух словах, и ни один человек не пытался добиться пересмотра.
Голос Е Уяня звучал холодно, точено и соблазнительно, словно зачаровывая:
— Брат Цичжо, ты можешь объяснить всё самому себе, но не забывай, что тебе не заставить замолчать молву всего света. Угрозы гиганта перед расправой, нагнетание ужаса словом смерть, кошачий визг, мужчина с отрезанным языком — если взять любую из этих вещей по отдельности, каждая вполне сойдет за праздную заморскую байку. Он хочет раздуть шум, но не ради богатства, а исключительно ради жизней: за ученика, сгинувшего в желтых источниках, или за его родителей, выступая этаким земным владыкой ада.
— Люди Великого Судебного Приказа первыми должны понимать опасность распространения слухов. Слухи могут покинуть стены дома, могут выбраться и из этой столицы Чжаолань, передаваясь из уст в уста и превращаясь в неувядающее развлечение, которое куда проще, чем тратить годы уездных властей на вразумление народа. Сплетники смакуют подробности, добавляя от себя всякого — почему бы этому не стать правдой? Тогда и цель его будет наполовину достигнута.
— Если не сделать главным событием дело ученого, убийца немедленно переведет взгляд на следующую жертву, чтобы подстегнуть тебя, заставив во всем признаться. К тому же простолюдины охотно поверят в то правосудие, которое им самим по душе: богатый землевладелец-тиран, угнетающий ученика, вызывает куда больше народного гнева, чем повышение налогов. О теме клановой борьбы мне и вовсе излишни слова.
— Кто знает, а вдруг кто-нибудь еще и наймет наемных убийц для сведения счетов, а всю грязь потом свалит на дело о кошачьем демоне, и тогда эту дурную славу на всю жизнь не отмоешь. При столь изощренном способе ухода от наказания вашему Великому Судебному Приказу придется несладко: даже если вы и раскроете преступление, народ все равно продолжит сомневаться в истине, ведь испокон веков сказания о бохах и демонах стоят выше императорской власти.
Сердце Тун Цина слегка дрогнуло, веки тяжело опустились, и он замолчал, до побеления сжав пальцы о край широкого одеяния, а уши его порозовели.
Е Уянь, задумавшись о чем-то своем, смотрел перед собой пустым взглядом:
— По мне так хранить обиду в сердце целых восемь лет — вовсе нечему удивляться… — Сам-то он помнил всё уже целых восемьнадцать лет.
Когда Е Уянь вступал в словесные диспуты со знакомыми, он неизменно бил точно в цель. Независимо от того, как реагировал собеседник, он спорил до тех пор, пока тому нечего было возразить, а уж после перемещения в книгу — тем более. Он ведь уже однажды умер, в его сердце не осталось никаких привязанностей, он желал лишь следовать велению сердца и жить в свое удовольствие.
Для него данное поначалу Су Сюаньюю обещание помочь возвеличить страну и захватить власть не стоило и гроша ломаного, ничто на свете не заслуживало того, чтобы он принимал это близко к сердцу, включая саму жизнь и смерть.
Тун Цин же, обладая привычкой рассуждать о сути вещей, склонен был винить лишь собственную недальновидность, а вовсе не Е Уяня. Напротив, он находил его вздорный и задиристый нрав еще более живым и естественным: это ведь лишь означало, что теперь они стали куда ближе друг к другу, верно?
Су Сюаньюй наблюдал за этим представлением со стороны, видя, как в ходе короткого спора те едва не сцепились друг с другом. В его груди шевельнулось какое-то мелкое, злорадное торжество. Он прекрасно понимал, что это недостойно благородного мужа, но перед лицом Е Уяня он никогда и не собирался вести себя как благородный муж.
Видя, что ситуация выходит из-под контроля, Су Сюаньюй вмешался:
— Не стоит горячиться. Быть может, еще до того, как придет черед следующей жертвы, нам удастся рассеять тучи и пролить свет на истину. Самое главное сейчас — ночью вскрыть могилу главы Семьи Цзя.
— Кстати говоря, почему вы оба обошли вниманием того человека с отрезанным языком, о котором упоминал кто-то в деле Семьи Цзя?
Е Уянь и Тун Цин перевели взгляды, разом прекратив всякое желание продолжать спор.
Тун Цин серьезно произнес:
— Слишком мало улик.
Е Уянь, сжимая веер, с жалостью заметил:
— Возможно, он — главный виновник дела о кошачьем демоне. Гигант и этот закулисный кукловод, судя по всему, хотят, чтобы он сначала вдоволь посмотрел на казни своих старых приятелей, и лишь потом отправят его на плаху. Раз гигант потратил столько сил и времени на то, чтобы притащить его сюда, и предпочел замучить до потери языка, не давая легкой смерти, значит, он питает к нему лютую ненависть.
Тун Цин и Су Сюаньюй слегка удивились:
— Закулисный кукловод?
Тун Цин:
— Выходит, за организацией этого дела о кошачьем демоне стоят двое — гигант и ученый?
Е Уянь остановил свой сандаловый веер и с недоумением воззрился на их вопрос:
— …Я? Я скорее склоняюсь к тому, что ученый мертв, а кто-то из его друзей или близких объединился с гигантом, чтобы поднять шум вокруг кошачьего демона. А вы-то сами как думаете?
http://bllate.org/book/38693/4870795
Готово:
