Он не знал, как зовут этого человека. Не знал, почему тот дал ему балаши. Не знал, зачем тот стоял здесь и заслонял его своим телом.
Он просто смотрел на это лицо — бесстрастное, с темными, как ночной колодец, глазами.
А затем запомнил.
Тот затылок, согбенную фигуру, кормящую его кашей, ту руку, что вытерла ему рот.
Ночью на соломе дети сбивались в кучу, чтобы уснуть.
Ин Ци лежал с самого краю, спиной ко всем остальным. Шицзю положили рядом с ним, завернутым в пеленку, чей первоначальный цвет уже невозможно было разобрать.
Он еще не спал — широко раскрытыми глазами глядя на спину Ин Ци.
Эта спина была очень худой, позвонки торчали один за другим, обтянутые лишь тонким слоем кожи. Красные следы от дневных ударов лозой уже превратились в фиолетовы полосы, пересекавшие спину и выглядевшие жутко.
Шицзю протянул руку, желая коснуться этого рубца.
Но на полпути отдернул ее обратно.
Ин Ци внезапно перевернулся и лег лицом к нему.
Шицзю испуганно вздрогнул, широко распахнув глаза, и замер, не смея шевельнуться.
Ин Ци взглянул на него, ничего не сказал и отвернулся обратно.
Шицзю долго ждал, убеждаясь, что тот больше не посмотрит в его сторону, и лишь тогда медленно перевел дух. Он свернулся калачиком, уткнулся лицом в пеленку и закрыл глаза.
В другом конце соломенной кучи кто-то заговорил вполголоса.
— Шицзю такой маленький, разве он выживет?
— Кто знает.
— С чего это Ин Ци возится с ним?
Повисло молчание.
— Не знаю.
Спустя мгновение тот же голос произнес:
— Ин Ци никогда ни до кого не было дела.
Другой голос ничего не ответил.
На соломе стихло, слышны были лишь дыхание да редкие шорохи ворочающихся тел. Шицзю уже спал, сжавшись крошечным комочком за спиной Ин Ци. Его дыхание было легким, почти неслышным.
Ин Ци не спал.
Он смотрел перед собой широко открытыми глазами, в темноту.
Никогда ни до кого нет дела. Тот человек был прав. Ему нет дела до других, никогда не было.
Тех, кто умирал от голода, от болезней или кого утаскивали прочь, он видел слишком много и давным-давно перестал обращать на них внимание.
И все же он не мог удержаться, чтобы не взглянуть на Шицзю еще раз.
Тот ребенок сжался в углу, губы посинели, а глаза — черные, как два омута. Он смотрел на него: не плакал, не протягивал руки, просто смотрел.
Словно наблюдая за чем-то, что не имеет к нему никакого отношения.
Ин Ци видел много взглядов тех, кто стоял на пороге смерти. Полных страха, мольбы, оцепенения, ненависти. Но взгляда этого ребенка он еще не встречал. В нем не было ничего. Пустота.
Он вспомнил, как давным-давно кто-то вытаскивал его из горы трупов — точно так же, в глазах не было ничего.
Ветер задувал в щели стен, холодный. Ин Ци плотнее запахнул на себе рваные одежды и закрыл глаза.
А маленькое тельце позади было теплым.
На следующее утро снова зазвучал горн.
Дети вскочили на ноги и выбежали наружу. Ин Ци приподнялся, опустив взгляд на лежавшего рядом Шицзю.
Ребенок все еще спал, его щеки слегка раскраснелись, уже не будучи такими мертвенно-бледными, как вчера.
Ин Ци поднялся и направился к выходу.
Сделав два шага, он остановился.
Он оглянулся.
Шицзю продолжал спать, не ведая, что происходит.
Ин Ци вернулся к нему, присел на корточках, чуть подтянул наброшенное на него рваное тряпье, укрывая плечи. После чего встал и вышел за дверь.
Во дворе уже толпились люди. Управляющий стоял на ступенях, держа в руке хлыст из лозы и обводя всех взглядом.
— Где Шицзю?
Ин Ци стоял в строю, не произнося ни слова.
Управляющий крикнул еще раз.
Снова никто не откликнулся.
Управляющий взмахнул лозой и направился в помещение.
Брови Ин Ци едва заметно дрогнули.
Вскоре управляющий вышел, вынося Шицзю на руках. Ребенок только что проснулся, глаза еще не открылись, а личико сморщилось в комок.
— Даже с таким пустяком справиться не можете? — Управляющий швырнул Шицзю на землю. — Встать в строй!
Шицзю не смог удержаться на ногах, колени подогнулись, и он сел прямо на землю.
Хлыст управляющего взметнулся вверх.
Ин Ци вышел из строя.
Он подошел к Шицзю, присел на корточки, поднял его и прислонил к себе. После чего поднял голову и посмотрел на управляющего.
Рука управляющего замерла на мгновение.
Тот удар хлыстом так и не опустился.
Солнце поднялось выше, заливая светом двор.
Семьдесят или восемьдесят детей стояли выровненными рядами, утренняя тренировка началась. Ин Ци стоял в строю, а Шицзю, прислонившись к его ноге, — в углу.
Больше к ним никто не лез.
Шицзю поднял голову, глядя на подбородок Ин Ци.
На лице этого человека не было никаких эмоций, глаза смотрели вперед, губы плотно сжаты в нитку. Солнечный свет падал на его лицо, отбрасывая маленькую тень под самые ресницы.
Шицзю прижался головой к его ноге и закрыл глаза.
Он не знал, кто этот человек.
Но он знал, что с этого момента сможет жить.
Глава 3. Выжить
Шисятый год Юнпин, девятый день двенадцатой луны.
Для Тёмного Лагеря три года пролетали незаметно: солнце сменяло луну, кашеварные котлы таскали туда-сюда, а на соломе прибавлялось или убавлялось несколько детских тел.
Но для того ребенка, что некогда жался в углу, не умея даже твердо стоять на ногах, три года стали временем, когда чей-то образ вплавился ему прямо в кости.
Шицзю исполнилось три года.
Он по-прежнему оставался худым. Толстых детей в Тёмном Лагере не водилось, и если удавалось набить живот досыта хотя бы раз — считай, повезло.
Но он больше не был самым слабым. Он научился понимать, когда следует спрятаться, а когда рвануть вперед, знал, в каком углу укроется от ветра и у кого из товарищей нельзя отнимать лепешку.
Он усвоил одно правило —
Когда Ин Ци раздавал еду, нужно было стоять там, где тот сможет его увидеть.
Не рядом с ним, а именно там, где его видно.
Шицзю очень рано заметил, что глаза Ин Ци ищут его в толпе. Стоило ему оказаться на месте, как Ин Ци переставал смотреть по сторонам.
И стоило ему появиться, как половина лепешки, доставшаяся Ин Ци, вечно «случайно» падала на землю — как раз у его ног.
Шицзю не знал, было ли это случайностью, и не спрашивал. Он просто всегда находился рядом.
Ин Ци исполнилось десять лет.
Прошло три года, он немного вырос, но оставался все таким же тощим. Был немногословен, никогда не произнося лишнего слова.
Он так и околачивался в Тёмном Лагере: то упражнялся с мечом, то предавался задумчивости, а порой не делал вовсе ничего, просто усаживаясь в углу и наблюдая, как детишки снуют туда-сюда по двору.
Инструктор говорил, что у него есть талант, что из него выйдет толк. Ин Ци никак не отзывался.
Инструктор велел ему добиваться первенства, ведь выбившись в лидеры, можно раньше покинуть Тёмный Лагерь. Ин Ци ничего не отвечал.
Он никогда ни за что не боролся.
Но из той скудной пайки лепешек, что доставалась ему каждый месяц, половина неизменно «случайно» падала на землю.
И падала весьма удачно — не в грязь, не на истоптанную ногами тропу, а всегда неподалеку от Шицзю, на чистую землю, где ее можно было поднять и съесть.
Шицзю каждый раз находил эту лепешку.
Подбирал, не спеша есть сразу, и сначала поднимал глаза на Ин Ци. Тот никогда на него не смотрел, уходя прочь с миской в руках.
Тогда Шицзю прижимал эту лепешку к груди, отыскивал какой-нибудь угол и ел не спеша. Жуя, он порой тихонько улыбался.
Он и сам не знал, чему именно улыбается.
Та зима выдалась на редкость ранней.
Едва миновал месяц двенадцатой луны, как выпал огромный снег.
Снег шел трое суток подряд, так что хибары Тёмного Лагеря чуть не проломились под его тяжестью.
Управляющий отправил людей сгребать снег, но стоило расчистить восток и запад, как с неба наваливало новый толстый слой.
Впрочем, больше этим никто не занимался.
Раз уж рухнет — так рухнет, рухнет — заново отстроят, отстроят — снова заселят. Выживали лишь те, кто мог там жить.
Шицзю слег на три дня.
Сперва он просто кашлял — не слишком сильно, и управляющий не обратил на это внимания.
Разве был в Тёмном Лагере хоть день, чтобы кто-нибудь не кашлял? Потолкает хрипом — глядишь, и полегчает, а нет — так зайдется кашлем насмерть, все едино.
На третью ночь у Шицзю начался жар.
Тело пыкало огнем.
Он лежал на куче соломы, свернувшись крошечным комком, лицо раскраснелось от лихорадки, а губы пугающе побелели. Глаза закрыты, брови нахмурены, дыхание частое и поверхностное, словно выброшенная на берег рыба.
Дети по соседству отодвинулись подальше.
Не из брезгливости — от страха. Боялись его смерти, боялись, что его уволокут после кончины, боялись навлечь дурное предзнаменование на то место, где спят сами.
Каждый ребенок в Тёмном Лагере знал: держись подальше от тех, кто при смерти.
Ин Ци не отодвинулся.
Он присел на корточках возле Шицзю и долго смотрел на него.
Лицо Шицзю было неестественно красным, губы подрагивали, пальцы сжались в кулачки, словно пытаясь что-то ухватить.
Ин Ци протянул руку и коснулся его лба — жар оказался невероятным, словно он прикоснулся к раскаленному углю.
Он отдернул руку, поднялся и направился к выходу.
За дверью все еще шел снег. В комнате, где жил управляющий, горел свет, и из щели двери клубился дым. Ин Ци подошел, остановился на пороге, но стучать не стал.
Постояв немного, он развернулся и ушел.
Толку не было. Управляющему и дела нет.
В Тёмном Лагере каждый день кто-нибудь умирал от болезней, управляющий видел это слишком часто и давно перестал придавать значение. Стук в дверь принесет лишь одно в ответ: «Выбросьте его наружу».
Ин Ци вернулся в хибару, присел на корточки и снова некоторое время смотрел на Шицзю.
Ребенок горел еще сильнее. Губы беззвучно шевелились, нашептывая что-то неведомое. Пальцы продолжали цепляться — за солому, за воздух, за то, ухватить что было невозможно.
Ин Ци протянул руку и сжал эту крошечную ладошку.
Маленькая, раскаленная, пальцы тонкие, как сухие ветки. Стоило ему взять ее в свою руку, как движения прекратились. Ладошка так и осталась лежать в его ладони — послушно и неподвижно.
Ин Ци опустился рядом.
Он подвинул Шицзю чуть ближе к центру и заслонил собственным телом от холодного ветра, задувавшего сквозь щели в стене. Затем отпустил руку Шицзю, встал и вышел за дверь.
На заснеженной земле он присел на корточки, разгреб руками сугроб и зачерпнул пригоршню снега.
Снег был чистым, белым и пронзительно-холодным. С этой пригоршней снега он вернулся в хибару, опустился подле Шицзю и приложил снег к его горячечному лбу.
http://bllate.org/book/38627/4860756
Готово:
