Пелёнки...
— Островной господин, островной господин...
— Островной господин, пришёл второй господин.
Лю Цин стоял перед кабинетом и через неплотно прикрытую щель двери видел, как Шу Лунъинь и Шу Мобай сидят на кровати, застыв в одной позе и не мигая глядя друг на друга. Отведя взгляд, Лю Цин хлопнул себя по лбу и, весьма огорчённо вздохнув, повернулся, чтобы открыть дверь.
В коридоре за дверью кабинета стоял слуга, охваченный тревогой.
Увидев Лю Цина, он просиял, но услышал в ответ:
— Островной господин занят важным делом. Пусть второй господин подождёт.
Слуга в нерешительности посмотрел на Лю Цина, что-то невнятно пробормотал:
— Но ведь...
— Что такое? — Лю Цин бросил на занервничавшего слугу равнодушный взгляд. Едва тот собрался что-то ответить, лицо Лю Цина внезапно переменилось, и он твёрдым, отрезающим тоном произнёс: — Мы, слуги, должны всегда помнить, кто наш истинный хозяин.
Услышав это, слуга пришёл в ужас и, дрожа от страха, закивал, выражая своё согласие.
Когда слуга удалился, Лю Цин снял очки, потёр переносицу и лишь после этого вошёл в кабинет.
Этот кабинет изначально был спальней для всех предыдущих островных господ. Дед Шу Лунъиня, чтобы ему было удобнее присматривать за внуком, распорядился разделить помещение: одну половину оставили под кабинет, а вторую — под спальню.
Даже разделённая на части, эта спальня отличалась небывалой роскошью.
Лю Цин подошёл к дверям спальни. Как раз в тот момент, когда он собрался поднять руку, чтобы отворить дверь, его взгляд упал на щель, и он увидел то, что происходило внутри.В одно мгновение Лю Цин застыл у дверей. Его рука, зависшая в полуметре от створок, никак не решалась толкнуть их — стоило лишь слегка коснуться дерева, и они бы отворились.
В роскошной спальне Шу Мобай лежал на широкой мягкой кровати. Его пухлые ручки были крепко сжаты в кулачки, а фениксовы глаза со злобой впились в Шу Лунъиня.
Исходившая от него незримая волна ненависти заставляла любого попятиться.
В этот момент Шу Мобай выглядел точно так же, как в прошлой жизни, когда Шу Лунъинь надругался над ним.
Однако времена изменились: даже если Шу Мобай лежал на кровати Шу Лунъиня голышом, никто не счел бы это чем-то неуместным.
Кто бы мог подумать, что теперь он — всего лишь несмышленый младенец, у которого даже волоски толком не выросли!
Шу Мобай столкнулся с самой унизительной ситуацией за всю свою прошлую и нынешнюю жизни. В то же время Шу Лунъинь оказался в самом нелепом положении, с которым когда-либо сталкивался.
Все началось несколько минут назад. Шу Лунъинь держал Шу Мобая на руках, как вдруг услышал подозрительное урчание, а следом увидел, как малыш, покраснев до корней волос, заерзал у него на груди.
А затем в воздухе разлился не самый приятный аромат.
Шу Лунъиню сейчас четырнадцать лет — откуда ему знать, что ребенок сходил в туалет?
Только после подсказки Лю Цина до него дошло, в чем дело. Но стоило ему занести Шу Мобая в спальню, как возникла новая проблема.
Он совершенно не умел менять пеленки.
Шу Лунъинь пристально смотрел на Шу Мобая, который лежал на кровати, плотно сжав губы и страдальчески нахмурившись, и в полном молчании сверлил его взглядом.
Их глаза встретились.Спустя полчаса четырнадцатилетний Шу Лунъинь, полный великих стремлений, поднялся на ноги. Он подошел к краю кровати. Вид у него был не самый лучший, хотя в глубине его глаз ничего не изменилось.
Однако лежащий на кровати Шу Мобай прекрасно понимал, что тот собирается с ним сделать.
Из-за огромной разницы в силах Шу Мобай, не раздумывая, принялся неуклюже перекатывать свое пухлое младенческое тельце, пытаясь уползти в угол кровати.
Но разве мог Шу Лунъинь, стоявший у края, позволить ему сбежать? Он подался вперед и одним взмахом длинной руки прижал барахтающегося маленького Мобая к постели.
Шу Мобай возмутился. Собрав все силы, какие только были у младенца, он принялся извиваться всем телом, проклиная всё на свете: Я не черепаха, я не черепаха!
Повторяя про себя эти слова, Шу Мобай изо всех сил дергал конечностями, пытаясь вырваться из-под тяжелой руки, прижавшей его к матрасу.
Вдруг до ушей Шу Мобая донесся тихий смешок, а следом раздался голос того, кто был рядом: Ребенок — это маленькая черепашка.
Шу Мобай, лежавший на животе, замер. В одно мгновение его покинули все силы, и он бессильно обмяк на кровати, с тоской думая: Почему я младенец? Ну почему я младенец…
В глазах Шу Лунъиня вид, который принял Шу Мобай, казался невероятно милым.
Шу Лунъинь с нежностью перевернул малыша на спину и, глядя на его раскрасневшиеся пухлые щечки, тихо рассмеялся.
— Малыш, ты такой милый.
Этот смех застал Шу Мобая врасплох.
В его памяти этот человек почти никогда не улыбался. А если и улыбался, то в этой улыбке всегда сквозила горечь или холодная острота.Такая простая, чистая и искренняя улыбка, идущая из самой глубины души, казалось, существовала лишь в далеких воспоминаниях.
Он уже смутно помнил ее, ведь это было так давно, так невероятно давно, что он даже не был уверен, улыбался ли когда-нибудь этот человек подобным образом...
Шу Лунъинь смотрел на пухлого младенца, лежащего на кровати, и в какой-то момент не сдержался — протянул руку и ущипнул его за щечку.
Шу Мобай вздрогнул и, придя в себя, посмотрел на Шу Лунъиня, который склонился над ним.
Тот разглядывал его с нескрываемым любопытством.
Ну ладно, тебе любопытно, так и смотри, зачем же руки распускать!
Шу Мобай сердито надул губы и, беспорядочно размахивая крошечными ручками, принялся отбиваться от Шу Лунъиня, который уже вовсю тискал его за нос.
В конце концов, Шу Мобай осознал, что в теле младенца ему никак не тягаться с телом Шу Лунъиня, выглядящего как ребенок постарше, и с чувством поражения растянулся на кровати, перестав сопротивляться.
Щипай! Ну давай, щипай! Посмотрим, на сколько тебя хватит.
Прошло две минуты...
Шу Лунъинь продолжал играть с щеками младенца.
Прошло пять минут...
Шу Лунъинь переключился на пухлые, как перевязанные нитью лотосовые корни, ручки малыша.
Прошло десять минут...
Шу Мобай, чье тело было исследовано Шу Лунъинем практически полностью, наконец выказал нетерпение и уставился на него своими фениксовыми глазами.
В этом взгляде, словно в глазах не прирученного дикого зверя, читалась угроза: стоит только потерять бдительность, как тотчас окажешься проглоченным целиком.Неизвестно, искренен Шу Лунъинь или играет!
Он лишь легко усмехнулся, схватил пухлые, похожие на нежные корни лотоса ножки Шу Мобай, и в его глазах промелькнула озорная искорка.
Раздался треск.
Зрачки Шу Мобай расширились, когда Шу Лунъинь в одно мгновение сорвал с его задницы подгузник.
– Уа-уа...
Шу Мобай весь напрягся, и две секунды спустя из спальни донесся яростный крик младенца.
Моя чистая репутация, мое незапятнанное тело!
– Малыш, ты покакал.
Уголки глаз Шу Мобай задергались, его без конца брыкающиеся пухлые ножки замерли, и он молча отвернулся, больше не желая смотреть на Шу Лунъиня.
Этот человек — просто демон. Долги, накопленные в прошлой жизни, приходится отдавать в этой, докатилась и ты, Шу Мобай...
Теперь он наконец-то понял, каково это — плакать без слез!
Спустя долгое время Шу Лунъинь в два счета стянул с Шу Мобай всю одежду и застыл у кровати с подгузником в руке.
Шу Мобай украдкой бросил взгляд с кровати и, заметив в глазах мужчины растерянность, сам едва не скривился.
Да ты же совсем не умеешь менять подгузники, какого черта строишь из себя крутого!
Шу Лунъинь прищурился, некоторое время вглядываясь в подгузник у себя в руке, и наконец медленно произвел:
– Лю Цин.
Услышав зов, Лю Цин толкнул дверь и вошел. Картина перед его глазами заставила у него затылок покрыться мурашками.
С безграничным сочувствием Лю Цин взял из рук Шу Лунъиня подгузник, над которым тот уже добрую половину дня зависал с ледяным взглядом. Он перевел взгляд на раскинувшегося на кровати Шу Мобай, похожего на какого-нибудь важного господина, а затем снова опустил глаза на подгузник в своей руке. Наконец, поправив очки на переносице, Лю Цин блеснул проницательным взглядом:
– Островной владыка, после моего недавнего и многократного наблюдения: подгузники имеют высокую температуру, не пропускают воздух, и в них легко размножаются бактерии, что может создать ненужные проблемы со здоровьем в области ягодиц младенца.
Повернувшись, Лю Цин с абсолютно невозмутимым видом посмотрел на Шу Лунъиня и искренне предложил:
– Летом стоит жара, я рекомендую отказаться от использования подгузников.
Кто этот человек?
Фениксовые глаза Шу Мобай в упор уставились на стоявшего рядом молодого человека, который без тени смущения, с ровным дыханием и полнейшим спокойствием нес откровенную чушь. В глазах Шу Мобай мелькнуло изумление: неужели это все еще тот Лю Цин, которого он знал?
Нет... Быть может, он просто никогда по-настоящему не знал Лю Цина.
Или, если говорить точнее: в те годы он воспринимал всех этих доверенных лиц Шу Лунъиня во главе с Лю Цином лишь как стаю собак, стаю собак, которые умели лишь пресмыкаться перед Шу Лунъинем и слепо повиноваться любому его приказу — они даже людьми не были.
Шу Мобай бессильно лежал на кровати — прожил до восемьдесяти семи лет, но добрые люди долго не живут, а зараза живет тысячелетиями.
Шу Мобай, ты провел полжизни в одиночестве, не вини ни небеса, ни землю, во всем виноват ты сам, сам во всем виноват.
На кровати лежал семимесячный младенец, но заключенная в нем душа восьмидесятисемилетнего старика отчаянно ревела.
Ты просто мразь, самая настоящая мразь.Шу Мобай не выдержал и яростно закричал, но поскольку его голосовые связки еще не до конца сформировались, из его горла вырвалось лишь младенческое угуканье.
Его крик привлек внимание Шу Лунъиня и Лю Цин, которые бросили на него косые взгляды.
Шу Лунъинь стоял рядом с холодным и суровым лицом, совсем не похожим на подростковое; от него веяло отстраненностью, и он казался человеком, к которому трудно приблизиться. Вдруг уголки его губ изогнулись, а в глазах промелькнул озорной огонек, свойственный только мальчишкам.
— Что тогда надеть? — спросил Шу Лунъинь.
Лю Цин невозмутимо ответил:
— Голышом.
Лю Цин, я тебя ненадежу.
Шу Мобай потрогал свои молочные зубы, желая, чтобы его душа покинула тело, лишь бы разорвать стоящих перед ним людей на куски.
А я-то раньше думал, что ты строгий пес… Тьфу! Да ты хуже всякого зверя.
Шу Лунъинь равнодушно посмотрел на пухлого, белокожего и невероятно милого младенца, лежащего на кровати, серьезно задумался и рассудительно возразил:
— Голышом… не годится…
Услышав это, Шу Мобай еще не успел обрадоваться, как следующая фраза Шу Лунъиня окончательно погрузила его будущее во тьму:
— Надень платье.
После того как Шу Мобай вбегал к Богу, проклял Янь-вана и обругал всех возможных божеств, Лю Цин все равно натянул на него симпатичное цветастое платьице.
К тому же за это время Лю Цин от души потискал его и поиздевался над ним.
— Островной Владыка, второй молодой господин просто прелесть.
Услышав это, холодное выражение лица Шу Лунъиня немного смягчилось.
Шу Мобай полным ненависти взглядом уставился на Лю Цин, который вовсю развлекался, ущипнув его за щеку.
В глубине души он злобно усмехался целых три минуты…
Благородный муж и через десять лет отомстит, Лю Цин, подожди у меня хорошенько!
В то же время он окончательно смирился с одной вещью: как бы он ни сопротивлялся и как бы ни ругался, это не изменит того факта, что сейчас он — всего лишь младенец.
Поэтому Шу Мобай принял тяжелое решение: загипнотизировать себя.
Я младенец, я младенец, я младенец…
Малыш Сяо Бай в цветастом платьице.
Десяток лет спустя…
Шу Мобай: Ты помнишь те извращенные вещи, которые тытворил со мной в детстве?
Шу Лунъинь: Какие еще извращенные вещи?
Шу Мобай презрительно фыркает: Ты насильник, извращенец! Я только попал сюда, а ты уже разглядел меня вдоль и поперек и пялился на меня целую вечность.
Шу Лунъинь бросает беглый взгляд на Шу Мобая: Ты тогда был сопляком, неужели ты думал, что меня заинтересует твой детский вид?
Шу Мобай презрительно фыркает: Педофил.
Десяток лет спустя. Малыш Сяо Бай стал дизайнером.
Шу Мобай: Лю Цин.
Лю Цин: Главная госпожа?
Шу Мобай: Ступай-ка надень то бикини.
http://bllate.org/book/38534/4846521
Готово:
