Шуйюнь было всего шестнадцать лет, и её голос, нежный и певучий, зазвучал под сводами комнаты. Она неторопливо, чеканя каждое слово, зачитала всплывшие в памяти строки:
— В золотых кубках чистое вино — ценою в десять тысяч монет, на яшмовых блюдах изысканные яства — ценою в десять тысяч монет.
Всего две строки — а перед глазами уже раскинулась картина пышного, баснословно дорогого пира. Лишь по этому короткому отрывку можно было судить о невероятном, бьющем через край таланте безвестного автора.
— Бесподобно! — у Ань Пина аж глаза загорелись.
Цинь Чаоян тоже слегка нахмурился, вслушиваясь.
Шуйюнь продолжила:
— Кубок отставил, палочки бросил — не лезет в горло еда. Меч обнажил, огляделся вокруг — в мыслях моих смятение...
— На досуге закину уду в чистый ручей, а назавтра на лодке поплыву к солнцу, укутанный грезами...
Тоска и смятение первых строк рассеялись, уступив место светлой надежде. Наконец девушка дошла до своей любимой части — финального аккорда этого шедевра:
— Настанет день — и, оседлав попутный ветер, я сокрушу свирепые волны! Подниму облачный парус и устремлюсь в бескрайнее море!
Голос Шуйюнь, до этого тихий и певучий, окреп и зазвучал торжественно, вдохновенно.
— Великолепно! — Ань Пин вскочил с места и взбудораженно забегал по комнате. — Какая песнь! Этот Бессмертный поэт Ли Бай и впрямь великий гений. С таким-то даром немудрено воспарить на небеса!
Генерал свято верил в духов и божеств. После того как Чу Цзюбянь дважды в точности предсказал погоду, у него не осталось сомнений: перед ними истинный небожитель, сошедший в бренный мир. А услышав эти величественные стихи, Ань Пин окончательно укрепился в своей вере и в существовании небесных чертогов, и в то, что там действительно обитает гордый и свободный Бессмертный поэт.
Цинь Чаоян, куда более сдержанный и рассудительный, внешне оставался спокоен, но в его душе тоже бушевал ураган. Разве способен простой смертный сотворить нечто столь грандиозное и возвышенное? А что, если этот поэт действительно существует?
Он осторожно поднял взгляд на своего господина. Князь-регент Цинь Сяо сидел во главе стола, задумчиво нахмурив брови.
Ань Пину было плевать на чужие думы. Кое-как уняв первый порыв восторга, он нетерпеливо повернулся к служанке:
— А что там со вторым стихом? Прочти скорее, что написала эта отшельница Иань, Ли Цинчжао!
— Слушаюсь, — отозвалась Шуйюнь.
Признаться честно, тонкие строки поэтессы легли ей на душу гораздо ближе, чем громогласный стих Ли Бая. В воображении девушки уже рисовался тонкий, хрупкий силуэт женщины, едва различимый в клубах священного тумана.
— Аромат увядших лотосов растаял, повеяло осенней прохладой от нефритовой циновки. Сбросив легкие шелковые одежды, одна вхожу я в узорную лодку...
Певучий голосок Шуйюнь как нельзя лучше подходил для этой нежной лирики. Даже взбудораженный Ань Пин притих и осторожно опустился обратно в кресло.
— Опадают лепестки, безразлично струится вода. Общая тоска связала нас, хоть и грустим мы в разных краях...
Взгляд Цинь Сяо неуловимо изменился. Он слегка прищурился.
Ань Пин многозначительно переглянулся с Цинь Чаояном, после чего оба уставились на своего повелителя.
— И нет средства, чтобы унять это чувство: едва разгладятся хмурые брови, как вновь тоска сжимает сердце...
Шуйюнь дочитала последнее четверостишие, втайне восхищаясь невероятной красотой слога.
Ань Пин, хоть и был неотесанным воякой, прекрасно прочувствовал всю нежность и глубину заложенной в строках тоски. Вот только... это ведь было любовное послание!
Генерал невольно вспомнил вчерашнюю коронацию и загадочное пророчество Чу Цзюбяня о некоем «любовном испытании».
«Неужели господин Чу нарочно передал это для нашего Нин-вана?»
От этой мысли воображение генерала разыгралось не на шутку. Ему живо представилось, как прекрасный, бледный до прозрачности Чу Цзюбянь стоит на краю грозового облака и, исхудав от невыносимой тоски, бросается вниз, прямо в объятия великого князя...
У Цинь Чаояна, к счастью, фантазия была гораздо скромнее. Его волновали исключительно практические вопросы.
Он повернулся к служанке:
— Эта отшельница Иань, Ли Цинчжао... Она женщина?
Служанка подтвердила его догадку:
— Да, господин говорил, что отшельник Иань — женщина, одна из величайших поэтесс их небесного царства.
«Одна из...»
Значит, подобных творцов на небесах великое множество.
— Понятно. Можешь идти, — кивнул Цинь Чаоян.
Едва Шуйюнь скрылась за дверью, он тут же обратился к Нин-вану:
— Владыка, эти два произведения написаны в совершенно разном стиле. Навряд ли их сочинил сам господин Чу. Кроме того, мои люди перерыли всё, что могли, но так и не обнаружили ни единой зацепки, проливающей свет на его прошлое. Зато выяснилось другое: иные фракции тоже тайно пытаются разузнать, кто он такой.
Цинь Чаоян взглянул на бесстрастное лицо регента и замялся.
Цинь Сяо коротко усмехнулся:
— Неужели и ты поверил в его божественное происхождение?
— Я лишь не могу найти логического объяснения, — нахмурился верный помощник. — Создатель столь великих стихов никак не мог оставаться безвестным. Но сколько бы я ни перебирал в уме прославленных поэтов и поэтесс Поднебесной, никто из них не обладает и сотой долей такого таланта.
Ань Пин наконец оторвался от своих романтических фантазий и вставил слово:
— А если это творение какого-нибудь великого старца, укрывшегося от мира в глухих лесах?
Сам он ни капли не сомневался в божественности Чу Цзюбяня, но, зная скептический нрав своего господина, не решался заявлять об этом в открытую, дабы не навлечь на себя гнев.
Цинь Чаоян стал еще мрачнее:
— Если за ним действительно стоят подобные титаны мысли, значит, за господином Чу скрывается сила, о существовании которой мы даже не подозревали.
Судя по тому, что другие кланы пребывают в таком же неведении, эта таинственная организация способна скрываться с поистине пугающей безупречностью. Но сколько же у них таких гениев, подобных Ли Баю и Ли Цинчжао?
Мысли самого Цинь Сяо текли в схожем русле.
Если этот пресловутый тайный орден существует, то какова его цель? И не та ли загадочная сила, что вчера подчинила себе его собственное тело на глазах у сотен придворных, направляла руку этого чужака?
Ань Пин недоуменно переводил взгляд с одного на другого:
— Чего вы так разнервничались?
— Как тут не нервничать, — вздохнул Чаоян. — Неизвестно, чьи интересы представляет этот господин Чу и не вмешается ли его таинственный покровитель в наши планы.
А планы у них были грандиозные: раздавить удельных князей, сокрушить великие кланы, лишив их малейшей возможности бунтовать, и воздвигнуть для малолетнего императора нерушимую, процветающую империю Великую Нин. В такой игре любая неучтенная фигура могла стать роковой.
Выслушав эти доводы, Ань Пин ничуть не разделил всеобщей тревоги. Напротив, он принялся бросать на регента весьма двусмысленные, хитрые взгляды.
Цинь Сяо одарил его холодным, предупреждающим взором.
Ань Пин тут же напустил на себя глубокомысленный вид, уставившись в пол.
— Говори, — коротко приказал повелитель.
Поняв, что притворяться бесполезно, генерал виновато кашлянул:
— Да я к тому, владыка, что тревожиться тут особо не о чем.
— Это еще почему? — подался вперед Цинь Чаоян, надеясь услышать дельное предложение.
— Сами рассудите, — развел руками Ань Пин. — Этот господин Чу явно неравнодушен к нашему господину. К тому же он сейчас целиком в нашей власти. Стоит князю проявить к нему чуточку ласки, подсластить пилюлю — и он сам вместе со всеми своими таинственными покровителями перейдет на нашу сторону!
Разве при дворе великие семьи поступали не так же, устраивая выгодные браки?
От подобной простоты у Цинь Чаояна челюсть чуть не отвисла.
В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина.
Генерал же, искренне убежденный в собственной правоте, подлил масла в огонь:
— Ну ведь логично же, владыка? Скажите, что я прав!
Губы Цинь Сяо тронула едва заметная, но весьма зловещая улыбка. Он с деланным интересом смаковал каждое слово:
— Стало быть... этот юноша ко мне неравнодушен?
— Вот именно! — радостно закивал Ань Пин. — А эти стихи о тоске — неприкрытый намек, чтобы вы его навестили. Ждет ведь, томится!
Цинь Чаоян благоразумно затаил дыхание, стараясь слиться со стеной. Выходец из тайных стражей, он и без того умел становиться невидимым, а сейчас и вовсе казался пустой деталью интерьера.
Князь-регент негромко рассмеялся:
— Что ж, Ань Пин, я гляжу, в тебе пропадает великий знаток чужих сердец. Пожалуй, у меня найдется для тебя дельное поручение.
Генерал понятия не имел, какие такие скрытые таланты разглядел в нем владыка, помимо умения командовать войсками да махать мечом, но при упоминании дела тут же подобрался и склонил голову:
— Жду ваших указаний, господин!
— Пусти эти стихи в народ, — приказал регент. — Сделай так, чтобы о них трезвонили на каждом углу. Чем шире разойдутся, тем лучше.
В быту Ань Пин мог нести любую околесицу, но к приказам относился со всей солдатской строгостью и лишних вопросов никогда не задавал. Получив распоряжение, он четко развернулся на каблуках и покинул кабинет.
Когда шаги генерала стихли в коридоре, Цинь Чаоян подал голос:
— Как только эти строки разлетятся по столице, у многих сдадут нервы.
Догадаться, что за господином Чу стоит некая могущественная фракция, было нехитро — и знатные рода, и мятежные князья придут к тем же выводам. Одинокий безумец на престоле их вряд ли бы напугал, но перспектива столкнуться с неизвестной, колоссальной силой заставит всех кукловодов раскрыть свои карты и задействовать глубоко запрятанных шпионов.
Цинь Сяо негромко хмыкнул, взял со стола мутный осколок селитры и поднялся, направляясь к выходу:
— Ну а поскольку наш гость так по мне тоскует... нехорошо заставлять его ждать. Нанесу-ка я ему визит.
«Вот и наш владыка не удержался», — мысленно хмыкнул Цинь Чаоян.
***
В то же время обладатель той самой «могущественной тайной организации» лениво мерил шагами свой скромный двор.
Изначально Чу Цзюбянь планировал ограничиться лишь «Трудностями пути», но вовремя сообразил: если выдать лишь один шедевр, окружающие припишут авторство ему самому. Пришлось вдогонку набросать еще и «Ветку сливы».
Два произведения, разительно отличающиеся по слогу и настроению, наглядно доказывали, что их создали два совершенно разных человека. А приправив эти безупречные строки именами великих небожителей — Бессмертного поэта и отшельника Иань, — он легко заставит людей поверить в свои связи с небесным чертогом.
План работал безотказно. Приставленные к нему слуги уже смотрели на него с благоговением и религиозным трепетом, а показатель очков веры в системе резво подскочил сразу на пять пунктов!
Настроение у Чу Цзюбяня было превосходным.
Даже если бы Цинь Сяо попытался утаить эти свитки, юноша не стал бы переживать — он знал, что эта наживка слишком лакома, чтобы регент прошел мимо. Рано или поздно рыба заглотит крючок, и тогда начнется настоящий разговор.
В оригинальном романе в это самое время империя трещала по швам от безденежья. А затянувшиеся ливни превратили ремонт речных дамб в задачу первостепенной важности. Цинь Сяо наверняка ломал голову над тем, где раздобыть средства.
Суть любых переговоров проста — нащупать уязвимое место оппонента и предложить то, без чего он не сможет обойтись.
Регенту до смерти нужны были деньги, а у Чу Цзюбяня имелось несколько верных способов быстро сколотить состояние. Самому же «небожителю» требовалась свобода перемещений по дворцу, чтобы вербовать новых последователей, и Цинь Сяо вполне мог предоставить ему такую привилегию.
От столь выгодной сделки прагматичный политик отказаться просто не мог.
Разглядывая светящуюся строчку очков веры, Чу Цзюбянь раздумывал, на кого потратить первую сотню баллов, когда у ворот раздались торопливые приветствия стражи:
— Приветствуем господина!
— Господин Чу! — Сяо Сян-цзы со всех ног бросился к хозяину. — Нин-ван пожаловал!
Юноша неторопливо обернулся к воротам.
Вошедший в усадьбу мужчина отличался высокой, поджарой фигурой и хищной грацией породистого зверя. На его тонких губах играла едва заметная, ироничная усмешка, а в глубине темных глаз тлели опасные искры.
Слуги тут же пали ниц. На фоне распластанных тел одинокая, прямая фигура Чу Цзюбяня выделялась особенно ярко.
Юноша успел умыться и переодеться в просторный халат глубокого синего оттенка, но его странная, короткая по меркам здешних мест прическа по-прежнему выглядела диковато.
Цинь Сяо неспешно подошел вплотную, скользнул взглядом по багровому следу на его шее и заговорил непринужденно, словно со старым знакомым:
— Ну как, полегчало?
— Намного, — подчеркнуто ровно ответил Чу Цзюбянь.
«Какая поразительная фамильярность», — мысленно съязвил он.
— Вот и славно, — улыбнулся князь. — Пройдем в дом?
Не дожидаясь приглашения, Чу Цзюбянь развернулся, прошествовал в комнату и по-хозяйски опустился в кресло за письменным столом.
Цинь Сяо вошел следом, по-хозяйски огляделся и великодушно заметил:
— Если чего-то не хватает, скажи Сяо Сян-цзы. Не стесняйся.
Чу Цзюбянь лениво вскинул ресницы:
— Какая трогательная забота, Ваше Высочество.
— А как иначе? — регент вальяжно устроился в кресло напротив. — Ты ведь проделал столь долгий путь с небес ради встречи со мной. Должен же я проявить гостеприимство.
В его вкрадчивом голосе сквозила откровенная насмешка. Ни тени почтения на его лице не читалось — он по-прежнему видел в собеседнике лишь искусного притворщика.
Чу Цзюбянь не удостоил его ответом, сохраняя безмолвное величие.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шорохом шагов Шуйцин и Шуйюнь, которые бесшумно внесли поднос с чаем и так же тихо растворились за дверью.
Чу Цзюбянь изящно пригубил чай и мягким движением опустил пиалу на стол. Каждый его жест дышал врожденным благородством — даже отпрыски великого клана Ван из Ланъя, славившиеся безупречными манерами, не смогли бы превзойти его в грации.
Цинь Сяо задумчиво повернул нефритовое кольцо на большом пальце, после чего поднялся, приблизился к столу и небрежно выложил из широкого рукава шелковый сверток.
— То, что ты просил, — князь скрестил руки на груди, пристально вглядываясь в лицо юноши, стараясь уловить малейшее колебание его мимики.
Чу Цзюбянь развернул платок. На ладони у него оказался неровный, тусклый кусок белой породы.
Самая обыкновенная, неочищенная природная селитра. Чтобы превратить этот булыжник в пригодное сырье, требовалась долгая очистка. Да и после всех манипуляций от этого крошечного обломка почти ничего не останется.
Он перевел взгляд на гостя и насмешливо приподнял уголок губ:
— Неужели казна великого Нин-вана настолько истощена?
Цинь Сяо развел руками с деланным вздохом:
— Увы. В государстве голод, казна пуста — приходится экономить на всем.
Он хитро сощурился и добавил:
— Может, многоуважаемый небожитель сжалится над несчастным регентом и протянет руку помощи?
— Отчего же нет? С радостью, — без малейшего колебания согласился Чу Цзюбянь.
На мгновение Цинь Сяо опешил. Он явно не ожидал такой покладистости.
Улыбка на лице юноши стала шире. Он плавно подался вперед и заглянул князю прямо в глаза:
— Я научу тебя делать золото из воздуха, а взамен ты позволишь мне покидать эту усадьбу. Как тебе сделка?
— Крохи со стола не потушат пожар, полыхающий в империи, — скептически бросил регент.
— О цене не беспокойся, — веско, выделяя каждое слово, произнес Чу Цзюбянь. — На ремонт речных дамб точно хватит.
Помощник министра Сяо заговорил о восстановлении дамб лишь сегодня на утренней аудиенции. Чу Цзюбянь, запертый в четырех стенах под неусыпным надзором гвардии, физически не мог знать об этом. Но он бросил эту фразу намеренно, чтобы заронить в душу регента зерно сомнения.
Рано или поздно количество таких «чудес» перерастет в качество, и скептику поневоле придется признать его божественную суть.
На лице Цинь Сяо на мгновение промелькнула тень, но он мгновенно взял себя в руки:
— Идет. По рукам.
Все необходимые инструменты и материалы Чу Цзюбянь мог получить через Сяо Сян-цзы — регент лично дал евнуху соответствующие указания.
Разговаривать им больше было не о чем, и Цинь Сяо направился к выходу. Однако у самого порога он притормозил и, не оборачиваясь, спросил:
— Твое имя?
Чу Цзюбянь на секунду растерялся, но ответил:
— Чу Цзюбянь.
— «Цзюбянь» — тот, что пишется как «искусство спора»?
— Именно.
— Чу Цзюбянь... — негромко повторил князь и тихо, как-то странно рассмеялся.
Чу Цзюбянь задумчиво проводил его взглядом.
«Псих ненормальный», — мысленно окрестил он князя.
http://bllate.org/book/38290/4932801
Готово:
