Через четверть часа Цинь Чаоян проводил Линь Шэна за ворота восточного двора.
После взаимных прощальных поклонов Линь Шэн раскрыл промасленный бумажный зонт и зашагал под проливным дождем, пока его силуэт не растворился в серой пелене.
Цинь Сяо стоял у окна, заложив руки за спину. Его темные, глубокие глаза застыли, устремленные куда-то далеко на юго-восток.
Резные ставни были распахнуты настежь; дождевые капли с глухим стуком колотили по дереву. Летний ветер заносил в комнату тонкую водяную пыль, приносящую долгожданную прохладу, которая почти полностью разогнала дневной зной.
Вернувшись в зал, Цинь Чаоян налил свежего чая и почтительно поднес чашку господину.
Цинь Сяо взял ее, сделал глоток и со стуком опустил на белый нефритовый подоконник.
— Господин думает над словами главы обсерватории? — тихо спросил Цинь Чаоян.
Цинь Сяо медленно провел пальцем по ободку чашки.
— А ты что об этом думаешь?
— Позвольте высказать дерзость, — Цинь Чаоян слегка поклонился. — Чтобы избежать беды, этого человека лучше убрать.
Линь Шэн высказался предельно ясно. Пусть он и не сумел до конца разгадать происхождение этого незнакомца, но его необычайный, сверхъестественный дар очевиден. А подобная сила может стать для Великой Нин как величайшим благословением, так и сокрушительным бедствием. Все зависит лишь от воли этого человека.
К тому же его судьба вступает в противоречие с вашей, господин. Пусть сейчас вы и держите его в кулаке, кто знает, не превзойдет ли его звезда вашу в будущем? Если этот день настанет, роли переменятся, и уже вам придется подчиняться чужой воле.
Услышанное встревожило Цинь Чаояна. Его мысли полностью совпали с опасениями Линь Шэна: нужно как можно скорее избавиться от этой непредсказуемой угрозы. И все же он понимал, что князь вряд ли прислушается к совету. Пусть о суровости и жестокости Цинь Сяо ходили легенды, безжалостным убийцей невинных он никогда не был.
Как и ожидалось, князь лишь тихо усмехнулся:
— Глупые суеверия...
На этом разговор был окончен. Цинь Чаоян все понял без слов.
Господин никогда не верил в предзнаменования, считая предсказания Императорской обсерватории лишь удобным политическим инструментом. Он ни за что не пошел бы на убийство незнакомца, чьи намерения еще не ясны, поддавшись столь нелепому страху перед неблагоприятным роком.
— Я уже отправил людей разобраться, — продолжил Цинь Чаоян. — Скоро мы узнаем, кто он такой.
Если выяснится, что чужак как-то связан с враждебными кланами или заговорщиками, князь проявит твердость и не станет нянчиться с ним из ложной жалости.
Цинь Сяо лишь сухо кивнул.
Ранее его беспокоила мысль, что чужак продолжит подчинять себе его тело вопреки его воле. Однако испытание показало: ни во время прямой схватки, когда он сжимал пальцы на чужом горле, ни при обычном разговоре через решетку контроля это больше не возникало. Похоже, Чу Цзюбянь не властен над ним в обычных условиях. То безумие произошло лишь потому, что жизнь того висела на волоске, когда он едва не разбился, рухнув с неба.
Но ведь и в камере, когда князь действительно собирался задушить его, Чу Цзюбянь не предпринял ничего подобного. Значит, этот человек вовсе не владеет колдовством контроля, а произошедшее в день падения имеет иные причины. Раз так, этот изнеженный, хрупкий юноша вряд ли способен на серьезные козни. Достаточно просто держать его под присмотром.
Сейчас Чу Цзюбянь мало заботил князя-регента. Он всматривался в серую стену дождя, и на его челе залегла глубокая складка тревоги.
Неужели на юге действительно не прольется ни капли?
***
Тем временем в тюремном подземелье молодой стражник принес Чу Цзюбяню деревянный коробок с едой и полный бурдюк с водой.
Учтиво улыбнувшись, он произнес:
— Уважаемый господин, главнокомандующий Ань строго-настрого наказал потчевать вас лучшими кушаньями. Если вам что-нибудь понадобится, только шепните — я в вашем полном распоряжении.
Чу Цзюбянь полагал, что после визита Цинь Сяо главнокомандующий Ань Уцзи остынет, заподозрит в нем мошенника и перестанет нянчиться. Однако, судя по всему, благоговейный трепет перед его «божественным» происхождением никуда не делся.
Тем лучше — по крайней мере, голодать в ближайшие дни не придется.
Чу Цзюбянь принял коробок без лишней чопорности и устроился прямо на соломенной подстилке.
Готовясь к съемкам в сериале, где ему досталась роль Великого жреца, он изнурял себя жесточайшими диетами: при росте под метр восемьдесят три его вес едва дотягивал до шестидесяти килограммов. Болезненная, изнеможденная худоба. Теперь же, получив возможность нормально поесть, он почувствовал искреннее облегчение.
Однако, едва открыв крышку в предвкушении сытного обеда, он почувствовал, как радость улетучивается.
В глиняных плошках сиротливо ютились жидкая мясная похлебка, разваренная бурая каша и несколько жестких ломтиков вяленого мяса.
Еще при чтении романа он догадывался, что мир книги довольно отсталый, но не предполагал, что местный быт окажется настолько суровым и непритязательным.
В эту эпоху добыча железной руды была скудной и находилась под жесточайшим контролем казны. Металла едва хватало на ковку оружия, так что о железных сковородах и котлах никто и не слышал. Пищу готовили в глиняной посуде или тяжелых бронзовых треножниках, из-за чего блюда можно было только варить на пару или тушить. Никаких изысканных жареных яств, никакого обилия специй и пряностей — даже помол пшеничной муки оставался грубым и неотесанным. Великая Нин в кулинарном плане застряла в глубоком прошлом.
Помолчав, Чу Цзюбянь принялся за еду, превозмогая саднящую боль в горле. Этот обед больше напоминал строгую диету для похудения: в пресном мясном бульоне едва угадывался вкус имбиря, а грубая серая соль оставляла на языке горьковато-кислый привкус.
Впрочем, по меркам простого люда это пиршество считалось роскошью — бедняки не всегда могли позволить себе даже пустую похлебку. Рассудив так, он послушно опустошил чашки, а оставшиеся жесткие ломти вяленого мяса решил отдать стражнику, когда тот придет прибирать посуду. С его израненным горлом прожевать их все равно было невозможно, так почему бы не снискать чужую признательность?
Молодой тюремщик никак не ожидал столь щедрого дара. Расплывшись в благодарной улыбке, он бухнулся на колени и дважды звонко приложился лбом к холодному полу. Не успел Чу Цзюбянь вставить и слова, как тот вскочил на ноги, так и сияя от радости:
— Премного благодарен, бессмертный господин! Благодарю вас!
— И откуда же тебе известно, кто я? — с легким удивлением приподнял бровь Чу Цзюбянь, принимая величественный тон.
— Так стражники из императорской гвардии растрепали! — восторженно зашептал юноша. — Говорят, вы истинный небожитель. Повелели дождю пойти — и он хлынул в ту же минуту, точь-в-точь как вы указали! Настоящее чудо!
«Вот оно что», — подумал Чу Цзюбянь.
Очевидно, слухи пошли от тех двоих гвардейцев, что сопровождали его под конвоем. Скользнув взглядом по невидимому системному экрану, он обнаружил, что списанные за лекарство пол-очка веры уже вернулись на счет. Судьба сама подбросила ему подушку, стоило лишь задремать: очки веры капали без каких-либо усилий с его стороны.
Он уже определился со своим «божественным образом» — неприступный, холодный небожитель, скрывающий под маской отстраненности кроткое и милосердное сердце. Разве устоит простой смертный перед благосклонностью недосягаемой ледяной лилии? Когда далекая луна сходит с небес, чтобы осветить лишь тебя одного — это ли не высшая милость?
Чу Цзюбянь посмотрел в преданные глаза юноши и едва заметно, мягко улыбнулся:
— Ныне я временно лишен сил и пребываю в застенках. Придется мне положиться на твою заботу.
Подумать только: сам небожитель кротко просит его о помощи, да еще и улыбается так тепло! У кого от подобного не закружится голова? Стражник почувствовал, как к лицу приливает жар, краска стыда мгновенно залила его щеки. Смутившись, он поспешно отвел глаза, но взгляд невольно зацепился за тонкий силуэт юноши — влажная ткань халата облепила его стройную талию. От этого зрелища паренек и вовсе растерялся, не зная, куда девать руки.
— Ч-что вы, господин, для меня великая честь служить вам, — заикаясь, пробормотал он. — Меня зовут Ли Шэн. Можете звать меня просто Сяо Ли.
— Прекрасно. Благодарю тебя, Сяо Ли, — ласково отозвался Чу Цзюбянь.
Юноша смутился еще сильнее, но в груди у него сладко екнуло. Небожитель запомнил его имя! Настоящее благословение небес!
— Ах да! — Сяо Ли едва не позабыл о самом главном. — Князь-регент велел принести вам сухую одежду. Я мигом!
Боясь снова поднять глаза на Чу Цзюбяня, он подхватил опустевший коробок и пулей вылетел из камеры, в суматохе даже позабыв запереть за собой тяжелую решетчатую дверь.
Чу Цзюбянь только молча поглядел ему вслед. Окидывая взором распахнутый проход, он усмехнулся, покачал головой и, отойдя вглубь камеры, прислонился спиной к холодной каменной стене, терпеливо ожидая возвращения своего невольного благодетеля.
Вскоре Сяо Ли вернулся, неся в руках теплое одеяло и простой комплект сухого платья из грубой конопли. Заметив открытую настежь дверь, он испуганно охнул, но, увидев, что арестант послушно дожидается его внутри, проникся к нему еще большим благоговением.
Вот она, истинная порядочность бессмертных! Мало того, что зрит судьбы мира, прекрасен лицом и кроток нравом, так еще и держит слово, чуждый земного коварства.
На прозрачной панели перед глазами очко веры пополнилось еще на одну десятую. Чу Цзюбянь удовлетворенно прикрыл глаза. Похоже, чем сильнее в нем укреплялась вера смертных, тем ощутимее становился приток очков.
— Бессмертный господин, вот чистые одежды, что велел передать князь Нин-ван. А это... — Сяо Ли робко покосился на собеседника и смущенно замялся. — Это мое собственное одеяло. Я постирал его позавчера и еще ни разу не пользовался. Коли не побрезгуете, постелю на камни — все мягче спать будет.
Какая приятная неожиданность.
Чу Цзюбянь шагнул навстречу и с легкой, искренней заботой в голосе спросил:
— Но если ты отдашь одеяло мне, на чем будешь спать сам?
Поняв, что благородный небожитель не гнушается его бедных пожитков, стражник радостно хлопнул себя по груди:
— Обо мне не беспокойтесь, господин! Я человек простой, ко всему привычный. Позвольте, я мигом все устрою!
Передав сухую одежду, он расторопно расстелил одеяло на грязной соломе.
Закончив, Сяо Ли почтительно поклонился:
— Позвольте откланяться. Если что понадобится, зовите без стеснения.
— Благодарю за труды.
— Что вы, это мой долг!
Заперев замок, стражник поспешил прочь. Его шаги так и лучились детской радостью — должно быть, парню не терпелось скрыться с чужих глаз, чтобы вволю нарадоваться свалившемуся на него счастью.
Чу Цзюбянь подошел к постели, аккуратно сложил на нее чистое платье и без лишних раздумий сбросил промокшие, липкие лохмотья своего сценического костюма, отшвырнув их в угол.
Блестящие побрякушки и бутафорские украшения он заблаговременно спрятал в системное хранилище. Подобный дешевый пластик и сплавы из современного мира в эту эпоху могли сойти за редчайшие диковины, так что разбрасываться ими не следовало. Немного обсохнув, он облачился в новое одеяние. То была самая простая крестьянская одежда из грубого холста — широкие штаны и просторная рубаха.
В те времена, когда тонкий шелк и парча оставались привилегией высшей знати, простолюдины довольствовались лишь грубыми волокнами. Чу Цзюбянь не питал иллюзий насчет тюремной одежды — главное, чтобы она была сухой. Однако реальность превзошла ожидания: местный холст не имел ничего общего с мягким льняным полотном из его прошлой жизни. Материал оказался настолько колючим, что стоило натянуть его, как на бледной, изнеженной коже выступили пунцовые полосы. К тому же из-за высокого роста и длинных ног брючины едва доходили до щиколоток, обнажая изящные косточки и тонкие сухожилия над пятками.
Чу Цзюбянь вздохнул и покачал головой. Ладно, выбирать не приходится. Обуваться он не стал: вытерев босые ступни о старый мокрый халат, он улегся на одеяло.
В те времена империя Великая Нин еще не знала хлопчатника, так что о теплых ватных одеялах никто не слышал. И если вельможи набивали свои перины шелковыми очесами ради мягкости, то простолюдинам приходилось довольствоваться сухой соломой и камышом, зашитыми в грубую дерюгу. Ложе получилось тонким и жестким, сквозь него явственно ощущался холодный каменный пол, но это все же было лучше, чем ничего.
За стенами тюрьмы по-прежнему бушевала непогода. К ночи ливень только припустил с новой силой, и к полудню следующего дня тучи не рассеялись. Напротив, черное грозовое небо, казалось, вот-вот обрушит на столицу настоящий потоп.
Перед пересменком Сяо Ли принес узнику обед.
«Небожитель» уже переоделся. На его шее, прямо над налившимися багровой синевой следами от пальцев князя-регента, красовалось свежее раздражение от жесткого конопляного ворота. Выглядело это жутко, и Сяо Ли невольно коснулся собственного горла.
Сам же Чу Цзюбянь словно не замечал неудобств. Забрав миску, он негромко произнес:
— Скоро полдень. Сделай милость, пригласи ко мне Цинь Сяо.
Услышав, как дерзко, без всяких титулов, юноша поминает грозного владыку, стражник побелел как полотно и испуганно заозирался по сторонам. Убедившись, что в коридоре никого нет, он облегченно выдохнул, но все же замялся:
— Бессмертный господин... Я... я не посмею побеспокоить князя-регента.
Чу Цзюбянь прекрасно знал, какой страх наводит Цинь Сяо на челядь, а потому не стал настаивать. С понимающей улыбкой он кивнул:
— Хорошо, я понимаю. Не тревожься.
Сяо Ли с облегчением выдохнул. При всей любви к прекрасному небожителю, страх перед беспощадным князем Нин-ваном, славившимся своей крутизной, перевешивал любое любопытство.
— Тогда я пойду, господин. Чуть позже посуду заберет мой сменщик, — вежливо пояснил стражник.
— Ступай, — кивнул Чу Цзюбянь, — но лучше пережди полчаса. Ровно в полдень небо прояснится.
Едва он договорил, как за решетчатым оконцем грохнул оглушительный раскат грома, а за стенами еще пуще зашумел ливень, словно насмехаясь над пророчеством.
Сяо Ли с трудом сглотнул. Сердце его бешено колотилось — то ли от близкого удара молнии, то ли от сладкого предвкушения нового чуда.
Когда стражник ушел, Чу Цзюбянь заглянул в миску. Ну конечно — все та же пресная похлебка да жидкая каша. Вчера в обед и ужин было то же самое, сегодня на завтрак опять... Современный желудок решительно отказывался принимать эту однообразную пресную бурду.
«Первым делом, как выберусь отсюда, найду приличную еду», — уныло подумал он, ковыряя деревянной ложкой варево.
Не успел он сделать и пары глотков, как снаружи раздались знакомые тяжелые шаги, вторящие друг другу, точь-в-точь как вчера. «Надо же, и звать не пришлось — сам пожаловал», — мысленно усмехнулся Чу Цзюбянь и поднялся на ноги.
В полумраке коридора показался величественный силуэт князя-регента в парадном темно-пурпурном одеянии. Чуть позади него безмолвной тенью замер Цинь Чаоян, держа в руках два промокших бумажных зонта, с которых на каменные плиты стекали крупные капли воды.
На вчерашней церемонии восшествия на престол Цинь Сяо красовался в роскошной черной мантии с золотыми драконами, подчеркивающей его безграничное могущество. Теперь же, когда юный Байли Хун официально занял трон, князь-регент облачился в расшитые пурпуром одежды высшего сановника. Этим жестом подданного он всенародно демонстрировал свою верность юному монарху и готовность служить опорой престолу. То был недвусмысленный урок для вельмож, замышлявших недоброе против малолетнего императора.
Безусловно, одним лишь платьем нельзя было умерить аппетиты старых царедворцев, однако предупреждение прозвучало четко: за спиной мальчика стоит вся мощь клана Цинь и лично великий князь Нин-ван. Пока Цинь Сяо жив и крепко держит бразды правления, никому не под силу сбросить Байли Хуна с золотого трона.
Вид князя-регента заставил Чу Цзюбяня затаить дыхание. Пурпурный шелк невероятно шел Цинь Сяо, выгодно подчеркивая его властную осанку и точеные, холодные черты лица.
Между тем утро выдалось для князя тяжелым. На утреннем приеме в Зале Почитания Небес помощник министра работ Сяо Вэньдао, воспользовавшись непрекращающейся бурей, вновь завел волынку о бедствиях в округе Хэси, расположенном на стыке Бэйчжили и Хэнани. Он слезно молил о казенных ассигнованиях на укрепление тамошних дамб. В тех краях наводнения случались из года в год, и плотины латали бесконечно. Однако выделяемое серебро оседало в карманах столичных чинуш, и до уезда доходили жалкие крохи. Сам же Сяо Вэньдао, происходивший из могущественного линьаньского клана Сяо и доводившийся племянником великой вдовствующей императрице, грел руки на этих подрядах усерднее прочих.
Стоило Сяо Вэньдао заикнуться о казне, как министр доходов Су Шэн тотчас принялся прибедняться, жалуясь на пустые сусеки. Словесная перепалка между ведомствами на совете выглядела как непримиримое противостояние, но в конечном итоге обе своры дружно повернулись к Цинь Сяо, требуя от него изыскать средства и наполнить государственные амбары. И ради чего? Ради того, чтобы эти стяжатели набили мошну еще туже?
Как назло, влияние семьи Цинь опиралось на армию, а в министерствах у регента практически не имелось преданных людей. Отказать прямо он не мог, а потому лишь молча глотал обиду. Покинув залу, он созвал министров первого ранга в совещательные покои для дальнейшего разбора дела, но эти зажравшиеся старые лисы лишь юлили и отделывались пустыми отговорками.
Этим государственным мужам не было дела ни до разоренной империи, ни до тонущего народа; их заботили лишь доходы собственных кланов. С трудом выставив напыщенных старцев, раздосадованный Цинь Сяо отказался от трапезы и решил проветриться. Ноги сами привели его к тюремным казематам. Взглянув на затянутое тучами небо, где по-прежнему не намечалось просвета, он захотел своими глазами увидеть наглеца Чу Цзюбяня и послушать, что тот запоет теперь, когда срок его пророчества истекает.
Не сумев сдержать раздражения, князь с порога холодно бросил:
— Ты проиграл.
Вчера они не договаривались, какая кара ждет самозванца в случае неудачи, однако оба понимали: жизнь Чу Цзюбяня целиком в руках регента.
Но юноша не обнаружил и капли страха. Напротив, он беспечно усмехнулся:
— Разве назначенное время уже наступило?
У людей древности не было точных приборов, но Чу Цзюбянь ориентировался по встроенным системным часам. До полудня — ровно до двенадцати часов — оставалось несколько мгновений. Негромко, нараспев, он принялся считать:
— Десять... девять... восемь...
«Обратный отсчет?» — Цинь Сяо прищурился. Откуда в этом оборванце столько уверенности?
Но не успел он спросить, как на счете «пять» оглушительный шум за окном внезапно пошел на спад. Бушевавший ливень стал стремительно утихать. Глаза князя изумленно расширились, в их глубине вспыхнул опасный огонек.
И стоило сорванному, сиплому голосу произнести «один», как воцарилась абсолютная тишина. Дождь иссяк, словно по волшебству. Лишь тяжелые капли срывались с карнизов, с тихим всплеском разбиваясь о лужи на мостовой. В зеркальной глади воды отразились разорванные, бегущие прочь тучи, сквозь которые пробился первый золотой луч полуденного солнца.
На небе не осталось ни облачка.
http://bllate.org/book/38290/4883010
Готово:
