— Пей.
Лу Бэйчуань, держа чашку, приподнял меня и помог напиться. Как только я закончил, то сразу воспользовался моментом, ухватился за его рукав и не отпустил.
— Ты чего? Заболел, теперь решил покапризничать? — Лу Бэйчуань поставил чашку и принялся разжимать мои пальцы. — Лежи смирно, так неудобно.
Я не разжимал рук, упорно прижимаясь к его груди:
— Не хочу шевелиться, голова кружится…
Лу Бэйчуань замер, обнял меня и промолчал.
Простуда и жар — это действительно мучительно. Тело словно чужое, голова кружится, даже если лежать совершенно неподвижно, а от постоянного лежания становится только хуже. Изнывая от лихорадки, я в то же время не мог перестать думать о том, что Лу Бэйчуань собирается завести себе девушку.
Хотя во время церемонии поднятия флага он не пошел признаваться, решив проводить меня до медпункта, сегодняшний день такой длинный, у него еще полно времени. Не успеет сегодня — сделает это завтра, не выйдет завтра — послезавтра тоже сойдет…
Чем больше я думал об этом, тем сильнее внутри закипала злость. Когда Лу Бэйчуань добьется своего, он будет обнимать её, целовать, гладить по голове — от одной этой мысли становилось тошно, а из-за плохого самочувствия раздражение лишь усиливалось.
— А ты можешь… не искать себе девушку? — слова сорвались с губ внезапно, словно я перестал себя контролировать.
Лу Бэйчуань явно опешил:
— Почему? Гэ'эр, что с тобой? С чего вдруг такие разговоры?
Я и сам испугался — как мог выболтать такое? Будто сам себя разоблачил. Я плотно сжал губы и замолчал.
— Ты боишься, что если я найду девушку, то заброшу тебя? Глупый, такого не будет. Даже если найду, я буду относиться к тебе так же хорошо, как и раньше, — принялся успокаивать меня Лу Бэйчуань.
— А нельзя просто никого не искать?..
Лу Бэйчуань вздохнул:
— Нельзя…
— Почему? — спросил я.
Он не ответил.
***
Пролежав весь день в общежитии и питаясь лишь легкой рисовой кашей, на следующее утро я почувствовал, что головокружение и жар прошли. Осталась только слабость и постоянный насморк. Когда я проснулся, Лу Бэйчуань спросил, хочу ли я остаться в комнате отдыхать дальше, но я отказался. Он помог мне накинуть свитер, я просунул руки в рукава.
Чжан Цзялай, проходя мимо моей кровати, с завистью посмотрел на меня, а затем направился на балкон умываться. Я, одевшись, тоже пошел туда.
Как только я переступил порог, увидел, что в раковине стоит мой тазик с горячей водой и полотенцем. Рядом на бортике стояла моя кружка для чистки зубов, от которой поднимался пар. Пока я умывался, Чжан Цзялай, стоявший рядом и полоскавший лицо холодной водой, бросал на меня завистливые взгляды — в них, помимо зависти, читалось что-то еще, глубокое и двусмысленное.
На перемене после утренней самоподготовки Лу Бэйчуань, одолжив у кого-то конспекты, начал объяснять мне пропущенные темы. Я слушал, время от времени шмыгая носом.
Справедливости ради, это было несправедливо: той ночью мы оба простояли на холодном ветру, но Лу Бэйчуань оставался бодрым, энергичным и по-прежнему сияющим красавцем, на фоне которого я, шмыгающий носом, выглядел как поникший, растоптанный цветок.
Это отвратительное сравнение с цветком придумал не я, а мой сосед по парте и комнате — Толстяк. Толстяк был самым мерзким типом в седьмом классе, и это неоспоримый факт. Каждый раз, когда Лу Сяомяо проходила мимо нашего класса, он издавал звуки, похожие на звериный вой.
Зверем его назвал не я — так сказал Лу Бэйчуань.
Лу Бэйчуань, вытянув свои длинные ноги, с хирургической точностью пнул ножку стула Толстяка и с презрением произнес:
— Ты можешь хотя бы немного уважать девушек? Хватит издавать эти животные звуки.
Толстяка тут же прорвало, его узкие глазки засияли, как рентген:
— О? Звериные? А мне кажется, я только больше возбуждаюсь! О мой бог! О, да!
— Мерзость какая.
Мы с Лу Бэйчуанем произнесли это в один голос.
— То ли еще будет, о, моя Мяо-Мяо! — Толстяк продолжал наслаждаться моментом, и выражение его лица было таким живым, что хоть стой, хоть падай.
Лу Бэйчуань:
— Кхм-кхм, Толстяк, хорош уже.
Толстяк:
— Мяо-Мяо! О, любовь моя!
Я пнул стул Толстяка ногой:
— Завязывай, Толстый.
Толстяк, не обращая внимания, принялся гладить себя пухлыми руками по пухлому лицу:
— О, мой малыш! О, да! Моя богиня!
Лу Бэйчуань:
— …
Я:
— …
Вокруг воцарилась тишина. Толстяк еще какое-то время бессвязно выкрикивал слова вроде солнышко, ягодка, сахарная вата, пока наконец не заметил, что атмосфера изменилась.
Он открыл глаза и увидел прямо перед собой эту самую сахарную вату — Лу Сяомяо. Она смотрела на него так, будто перед ней покойник. Мрачный порыв ветра развевал ее длинные волосы, и в сочетании с ее леденящим душу выражением лица я невольно вспомнил Мэй Чаофэн.
Толстяк долго не мог прийти в себя, видимо, не в силах осознать, что перед ним реальность, а не его фантазии.
Лу Бэйчуань кашлянул:
— Извинись перед ней, Толстяк.
Толстяк, вытаращив глаза-рыбины, тупо пробормотал:
— Прости…
Хлоп! Лу Сяомяо, размахнувшись, отвесила Толстяку оглушительную, увесистую пощечину.
Жир на его лице всколыхнулся, словно по нему прошла мощная волна. Кажется, это был давно забытый мастерский прием боевых искусств — я даже увидел, как у Толстяка изо рта вылетела капля слюны.
— Да пошел ты к черту! — рявкнула Лу Сяомяо так, что задрожали стены.
Она схватила Толстяка за воротник школьной формы и одним рывком, несмотря на то, что он был вдвое тяжелее ее, швырнула на пол. А затем — бац! — смела со стола огромную стопку книг, которые с грохотом обрушились на него. Следом прилетела нога, перевернувшая железный стол Толстяка вверх дном.
В радиусе метра вокруг Толстяка не осталось ни души, все бросились врассыпную. Только мы с Лу Бэйчуанем, прижатые бетонной стеной слева и разъяренной богиней войны Лу Сяомяо, похожей на пылающее пламя, справа, не могли сдвинуться с места.
Лу Сяомяо встряхнула запястьями, перевела дыхание, взяла у стоявшей позади одноклассницы бумажный стаканчик и протянула мне. Убрав выбившуюся прядь за ухо, она улыбнулась:
— Цинь Гэ, слышала, ты простудился. Выпей имбирного чая.
http://bllate.org/book/38278/4800478
Готово:
