Старуха вышла ненадолго и вскоре вернулась, принеся нотный сборник, чтобы показать его Фан Чжи. В этот промежуток времени её взгляд то и дело перебегал на Сы Юя, и ей отчаянно хотелось найти момент, чтобы предложить этому слуге тоже присесть. По её разумению, телохранители столь высокопоставленных и знатных особ — птицы вовсе не простые, иные порой способны повлиять на то, придёт ли господин лишний раз или нет.
Сообразив, что музыкантша, пожалуй, уже подходит, она в два-три шага подбежала к тому охраннику в чёрном:
— Чайку тоже отведайте.
Старуха заглянула под двойную вуаль, что закрывала лицо, и прежде чем слова затихли, заметила, как Сы Юй приподнял веки. Столкнувшись с ним взглядом, она испуганно отшатнулась на полшага: под покрывалом отчетливо виднелась пара белых глаз, которые, точно жемчужины, дважды качнулись, заглянув прямо ей в душу.
Фан Чжи ничего не заметила. Лишь послышался скрип двери, и за ширмой возник чей-то силуэт, неспешно усевшийся за цитрой.
Старуха покрылась холодным потом и даже позабыла, что собиралась сказать. Больше она не смела бросить и взгляда на черного телохранителя, заставляя себя взять себя в руки.
— Давай Тысячу цветущих деревьев, — прямо произвела Фан Чжи.
— Ох, сейчас же… — старуха закивала. На вид она держалась спокойно, но украдкой перебралась подальше от Сы Юя, шумно выдохнула, вновь повернулась к Фан Чжи и натянула привычную улыбку.
Слушая на этот раз, Фан Чжи лишь укрепилась в мысли, что эта Тысяча цветущих деревьев вовсе не похожа на ночную бурю восточного ветра, что взрывает тысячи цветов, а скорее напоминает глубокой зимой одинокую цикаду на ветвях уотуна. Она в упор смотрела на силуэт за узорчатой ширмой, и хотя не произнесла ни слова, чувствовала, что всё уже поняла.
Мелодия смолкла, и старуха было собралась заговорить, но Фан Чжи опередила её своей репликой. Глядя на силуэт, она заговорила невпопад — было непонятно, у кого именно она спрашивает:
— Если Тысяча цветущих деревьев такова, то каковой должна быть Песнь холодной цикады?
Ей показалось, будто тень за ширмой на мгновение замерла, но обе в конце концов хранили молчание. По ту и эту сторону ширмы — каждый всё понял и осознал. Прошло немало времени, прежде чем старуха с лёгким упрёком обратилась к музыкантше:
— Главный купец Фан спрашивает…
Фан Чжи взмахом руки прервала её и снова спросила:
— В нотном сборнике Песни холодной цикады нет. А если мне захочется послушать?
Павильон Мягкого Сердца, в конце концов, оставался местом увеселений, и некоторые мелодии не вносили в списки из-за их чрезмерной скорби; Песнь холодной цикады как раз и была самой тоскливой и пронзительной из них. Старуха озадачилась, и пока она колебалась, сидевшая внутри музыкантша вдруг провела пальцем по струнам. Фан Чжи замерла, затем её лицо озарилось улыбкой, и она без колебаний бросила тысячу лянов золота, чтобы выпросить эту мелодию.
Она сняла с пояса серебряный мешочек и положила его на длинный стол. Старуха была потрясена до глубины души — серебра оказалось так много, что она не смела и взглянуть лишний раз, и в испуге велела музыкантше играть.
Будь это обычная музыкантша, из-за долгого перерыва в практике она наверняка растеряла бы сноровку. Но Песнь холодной цикады была самой сутью Су Чай, она воплощала в этой мелодии собственную жизнь и свои чаяния, и пальцы её, скользящие по струнам, текли подобно облакам и воде, заставив человека за ширмой оросить слезами ворот одежды. Она и не ведала, что Фан Чжи, с виду просто слушающая музыку, на самом деле пришла вопрошать о сокровенном в её сердце.
Звуки цитры постепенно стихли, и вновь воцарилось молчание.
Старуха редко видела подобное в будничные дни, но, будучи человеком тонкой душевной организации, она и сама невольно растрогалась. Улучив подходящий момент, она прервала тишину, как раз вовремя, чтобы выручить Фан Чжи:
— Она ведь родом вовсе не из Лянчжоу. Приехав сюда, получила имя от старухи, что за ней присматривала. Глядя на её скромную и утончённую внешность, да на хрупкую фигуру, её нарекли Су Чай. Коли изволите вновь послушать цитру, просто зовите её, она ведь больна музыкой, да только редко встречает родственные души.
Су Чай не услышала ответа Фан Чжи и сквозь белую шёлковую занавесь не могла разглядеть, кивнул тот человек или нет. Она несколько раз пыталась заговорить, но так ничего и не произнесла, думая лишь о том, что купцам чуждо искреннее сердце: музыка смолкла, а станет ли гость родственной душой — пусть всё останется лишь лёгкой улыбкой.
Примечания автора:
Использованы материалы:
Минские и цинские купцы из Хуэйчжоу, а также художественный расцвет и общественная изысканность городов в регионе Лянхуай, автор Чжао Минь.
Собрание сочинений Хуан Цзюньчжая, автор цинского периода Хуан Цзюньчжай, сверка и комментарии Ван Гуанчао.
Глава третья: Вид на Цюньюньтай, праздные беседы о делах цветочных, у Цзайчжунтана — речи про себя и заботы об Инво.
Словом, в тот вечер Фан Чжи направилась в Павильон Мягкого Сердца и наскоро поужинала там — на парадном пиру в особняке её, разумеется, не дождались. Все актёры и гости собрались на Цюньюньтай, и в отсутствие главы семьи предавались еще более беззаботному веселью.
Пока ели и пили, в особняк то и дело возвращались люди; те, что уже отужинали где-то в другом месте, услышав шум и смех, тоже присоединялись к застолью. Как назло, одна исполнительница народных малых песен из Жансиньтая вернулась аккурат из Павильона Мягкого Сердца. Едва усевшись, она прежде всего потянула за рукав Бай Молань:
— А знаешь ли ты, куда добрался Главный купец Фан?
Эту артистку звали Фэн Яньпин. Стоило ей занять место, как кто-то принялся расставлять перед ней чашки и палочки, но она отмахнулась, останавливая их.
Бай Молань с чего бы было знать о перемещениях Фан Чжи — она лишь покачала головой. Фэн Яньпин хлопнула по плечам сидевших вокруг и только тогда соизволила выдать:
— В Павильон Мягкого Сердца! Она ведь вечно норовит заночевать на озере Шоухуай, с чего вдруг её опять понесло в этот павильон?
Все несколько удивились, и Юэ Шаньхун заметила:
— Ты так уверенно толкуешь обо всех этих слухах. Даже если она порой и ночует вне дома, это еще не значит, что у неё сплошные мимолётные романы.
За этим столом собрались исключительно люди из Жансиньтая. Жили они особняком и с Фан Чжи водились близко, не соблюдая чопорных особняковых правил, а потому вели беседу легко и непринужденно.
В Лянчжоу о Фан Чжи и впрямь ходило немало толков, и она действительно подолгу пропадала ночами на расписных лодках, однако до конца было неясно, ветрена ли она на самом деле. Подобные вещи посторонние, разумеется, не осмеливались обсуждать вслух, а когда кто-то из близких спрашивал её напрямую, она неизменно отделывалась лишь загадочной улыбкой. И всё же, сколь бы двусмысленными ни были её ответы, всякий раз, стоило кому-то из присутствующих всерьёз возжелать сблизиться с ней, как перед ним неизменно захлопывали дверь.
— Говоришь, она гордая и неприступная, а она в два счёта заводит новый скандальный роман. Если же сказать, что она волочится за каждым встречным, выглядит она при этом донельзя чинно, — Юй Куй моргнула и обратилась к Бай Молань: — Третья, столько лет прошло, а ты так ничего и не добилась.
Цюньюньтай отличался простором, да и располагался выше окрестных построек; когда на него падал лунный свет, находиться там было необыкновенно отрадно. Бай Молань молча попивала чай, а когда та обратилась к ней, лишь покачала головой:
— Кто же поймет её лучше нас? Только Фэн'эр и верит во все эти слухи.
Фэн Яньпин возразила:
— Да не то чтобы я верю слухам, просто в этом Лянчжоу любой, у кого заведётся хоть грош за душой, так и норовит слоняться по озеру Шоухуай. А уж человек масштаба Главного купца Фан — властью одной руки способна тучи собирать, другой поворачивать — зачем ей томиться в одиночестве?
В этот момент Хуа Сияо взобралась на стол и запела, а несколько приживальщиков заиграли вразнобой на музыкальных инструментах. Все на мгновение умолкли, прислушиваясь к нескольким куплетам, после чего Бай Молань снова заговорила:
— А я ведь говорила, что наша глава семьи кого-то ждёт, да вы вечно не верили.
Среди всех артистов внешней труппы лишь она одна звала Фан Чжи главой семьи. Произнося эти слова, она вдруг отрешённо уставилась в пустоту; кто-то рядом задел чашку, всплеснул чай, и она тут же пришла в себя. Бай Молань вполне оправдывала своё имя: лицо её казалось из белого фарфора, брови тонкие, глаза узкие, а губы — узкие и розоватые, отчего она казалась живым воплощением орхидеи. И при этом нравом обладала проницательным, редко когда замирая вот так, словно неподвижная гладь воды.
Услышав это, Юэ Шаньхун откликнулась:
— Ты тоже мастерица сочинять ей любовные драмы. Семейные дела её еще не завершены, и мается она вовсе не от одиночества — просто блюдет чистоту и покой.
Юй Куй слегка откинула голову назад, опираясь на ветер и улыбаясь про себя:
— А сама-то ты не сочиняешь ей образ безгрешной праведницы?
Не успела она договорить, как Хуа Сияо затянула куплет о том, что требует ласки. Во внутренней труппе почти все захмелели до беспамятства, и на ногах устоять было некому. Бай Молань, всё так же держа в руках чашу с чаем, подхватила песню:
— Всё тоска — седина покроет голову, алым цветом усыпаны окрестности…
Ли Айфан похвалила её за удачный подхват, а Юй Куй приобняла девушку за плечи и с тайной усмешкой бросила:
— Ладно уж, а не то, пожалуй, у неё на сердце сделается горько.
Между тем Фан Чжи в ту ночь ночевать в Павильон Мягкого Сердца не вернулась, однако воротилась домой довольно поздно — пиршество уже закончилось, и все артисты из Жансиньтая разошлись. Она, разумеется, ничего не ведала о тех небылицах, что сочиняли про неё эти несколько человек, однако Хуа Ни, помогая ей готовиться ко сну, вкратце упомянула о кое-ких слухах.
Фан Чжи уже улеглась на циновку и, услышав это, лишь рассмеялась, справившись лишь о том, сколько еще осталось в особняке вина из Юйцзюна. Хуа Ни ответила, но Фан Чжи, казалось, пропустила это мимо ушей, переведя разговор:
— Только что возвратилась из ЦинъяГЭ. Оказывается, в Чуаньцзяне разразилась повальная болезнь, и соль теперь продается плохо.
Не дожидаясь ответа Хуа Ни, Фан Чжи продолжила:
— Гэ Эр уже несколько дней как уехал с торговым караваном, и до сих пор ни слуху ни духу. Если бы я сегодня не съездила по делам, так и оставалась бы в неведении.
Иньани, подконтрольные Семье Фан, были рассеяны по окрестностям Аньшаня, Хэяна, Гаохэ и Чжэнаня, сосредоточившись главным образом к востоку от Лянчжоу и на северном берегу реки Хэнсян, и лишь Аньшань лежал немного севернее. На эти дни как раз выпадало время отправки соли в Чуаньцзян, и Фан Чжи собиралась ехать туда лично, но её задержали хлопоты по возведению школы, из-за чего она осталась в Лянчжоу, отправив вместо себя Гэ Эра, управляющего их особняка.
— Не годится Гэ Эр для этого дела, — Фан Чжи уже лежала, тяжело вздыхая. — Мать была абсолютно права: нужен управляющий, взращенный в собственном доме, — с таким и работа спорится, и душа на месте.
О том, что Фан Чжи недовольна Гэ Эром, Хуа Ни знала уже давно. Ума у того человека было маловато, работал он по принципу отбыл смену — и ладно, да и дела вести так, чтобы это приходилось по сердцу Фан Чжи, он был не способен.
— Где же нам раздобыть толкового управляющего, чтобы воспитать его? — додумав до этого, Фан Чжи повернула голову к Хуа Ни и вздохнула: — Тебе бы самой сделаться старшей управляющей. А то крутишься вечно возле меня с этими пустяками, просто расточаешь свой талант понапрасну.
Хуа Ни как раз срезала с фитиля нагар и, услышав такое, покачала головой:
— Служанка сроду не разбиралась в соляных делах, вряд ли у меня получится хоть что-то путное.
— Да я же не прошу тебя вести счета! Разве не справишься ты со всеми хозяйственными хлопотами в доме, большими и малыми?
Хуа Ни снова покачала головой. Она была на несколько лет старше Фан Чжи, и ей уже исполнилось двадцать семь или двадцать восемь. Глядя на то, как Фан Чжи из молодой госпожи превратилась в Главного купца, она искренне считала должность личной служанки своим истинным призванием. Чуть больше забот — и она, пожалуй, уже не справится сноровисто; чуть меньше — и появится слишком много праздности, так что нынешнее положение было самым верным.
Фан Чжи оставалось лишь усмехнуться, не настаивая больше. Она вновь заговорила об эпидемии: та вспыхнула на Чуаньцзяне, придя с Севера Чуаня. По идее, на Севере Чуаня положение было куда более тревожным, и простому люду не хватало средств даже на лекарства, какая уж тут покупка соли. Однако, если верить рассказу хозяина Син, некий Бао Ювэнь, заправлявший делами на Севере Чуаня, вёл торговые дела превосходно — куда успешнее, чем в обычные дни.
Покончив с разговорами об эпидемии, она по-прежнему выглядела озабоченной. Она знала, что Хуа Ни ничего не смыслит в этих материях, но выговориться было некому. Хуа Ни как раз закончила подрезать фитиль и, уловив по её тону, что та хочет сказать что-то ещё, не уходила. И точно, Фан Чжи заговорила снова:
— Ради сделки с ворданями я тоже наведалась в особняки Го и Сяо, да только толком ничего выведать не удалось.
Хуа Ни ещё хоть как-то разбиралась в соляной торговля, но что за история с этими внезапными ворданями? Фан Чжи и не думала всерьёз обсуждать это с ней, однако принялась с расстановкой повторять всё с самого начала, словно надеясь, что та непременно уразумеет суть.
В Юйчжоу торговля съедобной солью находилась в ведении казны, и лишь заполучив вордань, человек мог именоваться соляным купцом и приобретать право на сбыт соли. Обладая таким правом, можно было отправляться в соляную управу за получением чжуданя — документа, строго регламентировавшего годовой объем квот на соль для каждого иньани. С этой бумагой дозволялось ехать на соляные промыслы за сбором соли, и она являлась подлинным свидетельством реальных полномочий.
Вордани передавались соляными торговцами по наследству, и императорский двор издавал строгие запреты на их тайную куплю-продажу. Однако в последние годы законы и правила размылись, а спекуляция ворданями сулила баснословные барыши. Их аренда и перепродажа набирали всё большую силу, и как раз в эти дни на арене появлялись гундяни — особые лавки, специализировавшиеся исключительно на сделках с ворданями.
Поскольку вордани неизменно оставались закреплены за конкретными соляными купцами и не подлежали полной передаче другим лицам, торговали на деле — несмотря на громкое название спекуляция ворданями — именно чжуданями. С зарождением сделок по ворданям, ради расширения рынков сбыта, некоторые дельцы стали заблаговременно брать чжудани взаймы на два-три года вперед; и до истечения срока действия эти чжудани могли беспрестанно переходить из рук в руки через гундяни, где их приобретали или пускали в оборот. На колебаниях цен ворданей удавалось сколачивать весьма внустительные капиталы, и именно в этом крылась та уверенность Го Иньдина, который бахвалился, будто больше нет нужды надрываться с продажей соли.
http://bllate.org/book/37936/4748361
Готово:
