— Чудовище! Проклятое чудовище! Убирайся из нашей деревни!
— Не бойся, А-Хуа, я прогнал этого бесёныша!
— Наша деревня слишком мала для тебя, проваливай подобру-поздорову!
Мальчик сжался в комок, пытаясь укрыться от летящих в него комьев земли. На мгновение он приоткрыл лицо, и острый камень, скрытый в грязи, глубоко рассёк ему лоб. На землю капнула кровь.
— Смотрите! У него кровь пошла!
— А вдруг он нам отомстит?
— Да... да не может быть...
— Он смотрит на нас! Бежим!
Его синие глаза были невероятно красивы — чистые, глубокие, словно омытое весенним дождём небо. Но разве бывают у обычных людей синие глаза?
— А-а! — вскрикнул он, сжавшись ещё сильнее и закрыв лицо руками.
Кто-то из толпы, обезумев от страха, швырнул обломок кремня прямо ему в лицо. Камень задел висок, и тёплая струйка потекла по щеке. Зажмурив повреждённый глаз, мальчик замер. Со стороны казалось, будто он плачет кровавыми слезами.
— Он плачет кровью! Это злой дух, дурное предзнаменование!
— Убейте его! Забейте насмерть, иначе он навлечёт на нас беду!
— Быстрее! Позовите Полубессмертного Вана с окраины!
Деревенские плотным кольцом обступили ребёнка. Стоявшие позади напирали, а те, кто оказался в первых рядах, испуганно пятились, толкая соседей. Но кольцо оцепления не разрывалось.
Вдруг толпа зашевелилась и расступилась, пропуская Полубессмертного Вана. Длинный, костлявый, с редкой козлиной бородкой и в застиранном до белизны даосском одеянии, он действительно походил на затворника, постигшего истину. Стоило Вану взглянуть на скорчившегося мальчика, как он прищурился и принялся сосредоточенно загибать пальцы, творя заклинание. Наконец он велел старосте привести и забить чёрную собаку.
Мальчик рванулся было бежать, но его грубо оттолкнули обратно. В самый полдень, когда зной достиг предела, на него вылили ушат парной, пахнущей железом крови. Белоснежные волосы слиплись грязными сосульками, мир перед глазами заволокло багровой пеленой. Густая жижа стекала с подола и кончиков прядей, источая тошнотворный, удушливый смрад.
— Бесёныш!
— Проклятый дух!
— Чудовище!
Окатив пришельца кровью чёрного пса, крестьяне наконец успокоились. Мальчик сумел вырваться и убежать. Он долго отмывался в студёном ручье, пока вода не унесла последние следы чужой крови. Застыв, он долго всматривался в своё отражение — в эти серебряные пряди и чуждые синие глаза. Вдруг, словно обезумев, он принялся рвать на себе волосы. Белые локоны летели наземь, устилая траву у его ног, точно нежданный, горький снегопад.
Скитаясь и спотыкаясь, он всё же как-то выжил и подрос.
Теперь его белые волосы скрывал лоскут поношенной ткани, а глаза были наглухо завязаны пыльной повязкой — обычный слепой оборвыш. Собственно, побираясь, он и кормился. Ни один лавочник не взял бы на работу уродца с мертвенно-белыми волосами и колдовскими синими глазами.
— Барышня...
— Бедняжка, какой несчастный вид. Ступай, купи ему пару паровых булочек.
Мальчик поднял голову. Сквозь грубое полотно повязки угадывались лишь смутные очертания. До него донёсся тонкий, едва уловимый аромат — так пахнет благородная дева.
Голос незнакомки лился мягко, точно тёплый весенний ветер, принёсший лепестки цветущих персиков.
Сам он, хоть и был истощённым заморышем с закрытыми глазами, отличался тонкими, благородными чертами лица. Было очевидно: когда этот ребёнок вырастет, он станет невероятно красив. А красивым людям мир всегда прощает чуточку больше.
Постепенно он сблизился со своей спасительницей, избавившей его от голодной смерти. Должно быть, барышня видела в нём лишь неразумное дитя, а потому без утайки делилась своими девичьими тайнами.
Так он узнал, что она — младшая дочь богатого сквайра Вана. Узнал, что у её отца появился новый ученик: юноша из бедной семьи, но редкого ума и благородных манер. И, наконец, узнал о том, что её нежное девичье сердце потянулось к этому талантливому юноше.
Он искренне радовался за добрую барышню, пославшую ему когда-то тёплый хлеб. Вскоре её обручили с тем самым книжником, и она принялась шить свой свадебный наряд.
В редкие минуты отдыха в его голове неизменно возникал один и тот же образ.
«Как там сейчас молодая барышня? Должно быть, сидит у окна, расшивает шёлк и нежно улыбается своим девичьим грёзам...»
Он искренне верил, что её жизнь будет долгой и безмятежной, полной любви и покоя, пусть даже после замужества она больше никогда не покажется на пыльных улицах города. Одно знание об этом согревало его израненную душу.
Но судьба редко бывает милостива к людям.
За день до пышной свадьбы сквайра Вана заковали в кандалы и бросили в темницу. Взяточничество, покровительство разбойникам и, что самое страшное, тайный сговор с врагами государства — любой из этих улик хватило бы, чтобы отправить старика на плаху десяток раз. А донос и все неопровержимые доказательства предоставил властям не кто иной, как будущий зять — тот самый благородный книжник.
Огромное поместье рухнуло в один миг.
Даже до ушей безвестного нищего долетали досужие сплетни праздных горожан: все смаковали подробности падения некогда могущественного дома Ванов. Поговаривали, что помолвку расторгли, и несчастная дева, едва успев расцвести, увяла от горя, запершись в пустых стенах разорённого гнезда.
Нищий мальчик впервые в жизни так яростно проклинал собственное бессилие.
Ночью он перелез через высокую стену поместья. Некогда неприступная усадьба теперь сияла проломами, лишившись охраны. В пустом заброшенном доме остались лишь обнищавшая барышня и её пятилетняя сестрёнка, обречённые ждать решения суда.
Он вспомнил, как барышня хвасталась своим любимым персиковым садом. Теперь там буйствовал сорняк. Всего за несколько дней жизнь покинула это место, оставив лишь сырость и тлен.
Он крался мимо разграбленных комнат, как вдруг почуял едкий дух гари. Вскинув голову, он обомлел: крыло главного павильона уже пожирал ревущий огонь.
— Барышня!
Прорываясь сквозь обрушивающиеся балки и стену удушливого дыма, обжигая кожу и задыхаясь, он метался среди бушующего пламени. Но всё же успел. Вытащил её, бесчувственную, на свежий воздух.
Когда она пришла в себя и с трудом разомкнула веки, первое, что она увидела, были пронзительно-синие глаза. Точно такое же небо синело над ней в тот день, когда она впервые встретила своего возлюбленного.
Тогда весь сад утопал в цветущих персиках. Гуляя среди усыпанных лепестками ветвей, она заметила незнакомца. Книжник обернулся на шорох её шагов, замер на мгновение, а затем мягко улыбнулся сквозь кружащийся розовый вихрь.
Она вспомнила, как он робко коснулся её волос, вплетая веточку персика, и смущённо прошептал:
— Персик цветёт и сияет, словно пламя.
В порыве нежности она потянулась обнять мужа, но пальцы схватили лишь холодный ночной воздух.
— Барышня? — робко позвал он.
Она уставилась на него мертвенным взором. Мутное недоумение в её глазах сменилось ужасом, а затем — лютой, сочащейся ядом ненавистью.
У него оборвалось сердце.
Его повязка и грязный капюшон сгорели в огне. Белоснежные, похожие на чистейшее серебро волосы рассыпались по плечам, переливаясь под луной, точно холодный свет звёзд.
— Это ты... Ты! Это всё из-за тебя! — Она забилась в его руках, силясь вырваться. Её голос походил на свист ледяного сквозняка в щелях разрушенного дома, царапая слух острее ржавого клинка. Обезумев, девица вцепилась ему в лицо. Растерявшись, он не успел отпрянуть, и грязные, покрытые сажей ногти глубоко распороли ему кожу.
— Нечисть! Проклятое чудовище, приносящее несчастья! Из-за твоей чёрной ауры погиб мой род! Из-за тебя меня предал жених! Зачем, зачем я только спасла тебя, безмозглая тварь?!
Он безмолвно застыл, не смея пошевелиться. Позволял ей кричать, бесноваться и рвать его плоть, оставляя глубокие кровавые борозды. А после — безучастно смотрел, как она развернулась и бросилась обратно в ревущее пламя.
Синяки на шее её маленькой сестры оставила её собственная рука; этот пожар тоже устроила она. Его появление лишь дало ей последнюю мишень для скопившейся желчи, прежде чем она сама шагнула в пекло. А он остался один на пепелище, с растоптанной, сочащейся кровью душой.
***
Жизнь просто вернулась в прежнее русло.
Укрывшись в тёмном тупике, он медленно водил ржавым лезвием по голове. Мелкие белые волоски колючим дождём осыпались на лохмотья. Они по-прежнему оставались белоснежными.
Собрав в ладонь срезанные пряди, он долго всматривался в них без единой эмоции. Затем с глухой яростью полоснул бритвой по коже. Крошечные капли крови выступили на затылке и потекли тонкими струйками за шиворот.
— Постой! Чей же ты, глупый малый?
Его запястье крепко перехватили. Мальчик дёрнулся, но острая сталь уже скользнула прочь из его пальцев — бережно, но властно.
— Малыш, чьих будешь?
Незнакомец не уходил. Присев перед ним на корточки, он ласково коснулся его остриженного затылка. Ладонь прохожего была невероятно тёплой.
Мальчик упорно молчал.
— Что же ты не отвечаешь? — Собеседник с любопытством склонил голову набок и попытался заглянуть ему в лицо, но ребёнок упрямо отворачивался.
После нескольких безуспешных попыток, устав играть в прятки, он наконец поднял голову. Пусть смотрит. Всё равно сейчас испугается и сбежит, как и все остальные.
Прохожий действительно замер. Однако вместо криков ужаса он произнёс слова, которые мальчик меньше всего ожидал услышать:
— Какая красота.
— Красота?..
Теперь опешил сам ребёнок.
Внимательный взгляд скользил по его лицу, словно проникая в самые потаённые уголки израненного сердца. Когда мальчик уже готов был сорваться с места и броситься наутёк, незнакомец мягко рассмеялся и протянул ему открытую ладонь:
— Ну что, малец, пойдёшь со мной? Обещаю, голодать больше не будешь.
В груди мальчика вскипела волна щемящего, неведомого доселе чувства.
Этот человек... В будущем он возглавит Павильон Южного Ветра, обретёт власть над чужими жизнями и смертями. Его запрут в золотую клетку, как редкую птицу, его тело покроют уродливые шрамы, и он познает вкус беспросветной тьмы... Но он же станет для него смыслом жизни. Единственным божеством. Пребывая во мраке, он сделается его личным солнцем. Все десять лет скитаний и унижений казались лишь долгой дорогой к этой единственной встрече.
Он протянул свою маленькую, исцарапанную ладонь и несмело опустил её на тёплые пальцы мужчины.
«Пусть мои руки по локоть скроются в крови, пусть тело пронзят клинки врагов, пусть я увязну в зловонной грязи или отдам за тебя жизнь — мне всё равно. Ведь вся моя судьба предначертана лишь ради тебя»
В тот миг он словно раздвоился. Один разум пребывал в растерянности, не понимая, почему тело само делает шаг навстречу. Другой же — прошедший сквозь десятилетия боли — бережно вручал своё израненное, но пылающее любовью сердце этому человеку.
— Хороший мальчик, — улыбнулся мужчина. Алая родинка у внешнего уголка его глаза казалась вызывающе яркой, а тёплый взгляд грел сильнее полуденного солнца. — Моё имя — Ли Линь.
— А тебя как зовут?
Мальчик растерянно смотрел на него. Что-то пошло не так. Что-то неуловимо изменилось.
Тогда... в тот раз...
Как всё было на самом деле? Неужели он позабыл какую-то важную деталь?
Видя замешательство ребёнка, Ли Линь усмехнулся:
— Будешь А Мо. Голос у тебя явно есть, а ты молчишь как партизан. Ну и упрямец.
Он легонько ткнул мальчика пальцем в щёку, отчего та мгновенно залилась румянцем.
Какие ещё сомнения? Всё ведь именно так и было.
Ребёнок впервые тихо приоткрыл рот:
— А Мо...
— Ну наконец-то заговорил! — Ли Линь просиял. Его собственное сердце затрепетало от нежности, к глазам необъяснимо подступили слёзы.
Да, всё было именно так.
А Мо повсюду следовал за Ли Линем. Они исходили множество дорог, преодолели тысячи гор и рек. Покровитель пытался обучить его боевым искусствам, но из-за упущенного в детстве времени мальчику давались лишь техники лёгкости. Ли Линь не сердился. Он лишь ласково щелкнул его по лбу:
— Оно и к лучшему. Зато никто не сможет тебя догнать и ранить.
Так минули годы. С десяти до восемнадцати лет он оставался его верной тенью. Когда Ли Линя схватили разбойники, А Мо без колебаний пробрался в их логово и унёс своего господина на плечах. Под порывами ночного ветра ему казалось, будто он держит на руках всё своё мироздание.
А в двадцать лет Ли Линь назвал его супругом. С тех пор у А Мо появилось имя — Ли Мо. В тот праздничный день небо сияло такой же чистой лазурью, как и его глаза. Они выпили чаши новобрачных, занавесили ложе алым шёлком, и когда тёмные пряди Ли Линя переплелись с его серебряными волосами, Ли Мо не выдержал и беззвучно заплакал от избытка чувств.
— А Мо, я сделал тебе больно? — испуганно отстранился Ли Линь. На его лбу выступили капли пота; утратив привычное хладнокровие, он смотрел на возлюбленного с такой бесконечной нежностью, что у А Мо замирало сердце.
Тот лишь покачал головой сквозь слёзы. Слишком нереальным казалось это счастье. Он безумно боялся однажды проснуться и осознать, что вся его жизнь была лишь мимолётным сновидением.
Ли Линь с облегчением выдохнул и прижал его к себе так крепко, словно пытался навек соединить их души.
— А Мо, я люблю тебя.
Пролетели десятилетия. Состарившись, они поселились в тихой деревушке у чистых источников. Провожали рассветы и встречали закаты. Но однажды соседи не увидели привычных силуэтов на крыльце. Войдя в дом, крестьяне обнаружили, что оба старца тихо скончались во сне. На их лицах застыли безмятежные улыбки, а остывшие ладони по-прежнему сжимали друг друга.
Их похоронили в одной могиле. На каменной плите высекли два имени рядом — отныне ни время, ни холодные ветры не могли их разлучить.
Ло Шу убрал ладони с колков, и чарующие звуки лютни затихли в воздухе. Он больше не смотрел на безжизненное тело Ли Мо, зная, что в иллюзии тот обрёл свой лучший финал.
Ли Линь медленно закрыл глаза. Впервые за восемнадцать лет одиночества по его щеке покатилась одинокая слеза.
— Будь вы прокляты! Всё это ложь! А как же я?! Сдохните все... А-ха-ха-ха!
Безумный крик Юаньлиня разорвал тишину подземелья. Ло Шу посмотрел на беснующегося Кровавого пиона, и его губ коснулась едва заметная, удовлетворенная усмешка.
— Учитель? — удивлённо позвал Цзычэ Хэнь. Ло Шу направил иллюзию избирательно, поэтому пятый ученик почувствовал лишь необычайную лёгкость в душе, совершенно не подозревая, какие картины разыгрались в умах пленников лютни.
Ло Шу мягко провёл пальцами по струнам, вспоминая, что именно узрел обезумевший Юаньлинь. На самом деле, ничего особенного. Юаньлинь увидел ровно то же, что и умирающий Ли Мо, но только со стороны — как безмолвный, невидимый призрак.
Ло Шу попросту вычеркнул его имя из их общей судьбы.
«Ты действительно думал, что разделишь с Ли Линем одну смерть? Какое глупое заблуждение. Без твоего вмешательства он прожил прекрасную, полную нежности жизнь со своим истинным возлюбленным. И этот твой „трофей“ до последнего вздоха даже не догадывался о твоём существовании»
Едва Ло Шу закончил мысль, как почувствовал лёгкую тяжесть на плече. Цзычэ Хэнь подошёл сзади и робко, слегка неловко прижался лбом к его плечу.
Ло Шу замер. В груди разлилось щемящее тепло, словно пугливый домашний кот внезапно коснулся его мягкой лапкой.
Цзычэ Хэнь разительно отличался от неуёмного ласкового щенка Бай Гучжи. Оба ученика без памяти любили своего наставника, но если Сяо Ци пользовался малейшей возможностью взобраться Ло Шу на шею, то пятый брат напоминал дикого, гордого кота. Кот мог незаметно принести пойманную рыбку и оставить её у изголовья постели, но никогда не ластился прилюдно. И этот редкий порыв нежности — словно своенравный зверь внезапно перевернулся перед хозяином на спину, подставляя мягкое брюшко — мгновенно растопил сердце Ло Шу.
— Учитель... — прошептал юноша.
Цзычэ Хэнь нежно потёрся щекой о мягкую, пухлую щёчку наставника, всё ещё сохранившую детские черты. Пятый ученик сейчас действительно походил на огромного кота, добравшегося до охапки кошачьей мяты. Он крепко обнял Ло Шу, стремясь разом наверстать все упущенные за годы разлуки ласки.
Он прекрасно понимал, сколько духовных сил забирает у наставника подобная иллюзия. Ло Шу никогда бы не стал тратить их впустую. И действительно: если бы учитель хотел лишь облегчить уход Ли Мо или покарать Юаньлиня, нашлись бы сотни более простых способов. Ло Шу сотворил это чудо исключительно ради своего Пятого.
Разве обычные телесные муки могли искупить те полгода, что Сяо У провёл в глухой тоске? Разве они могли стереть его ночные кошмары, заставлявшие просыпаться в холодном поту, или избавить от призраков прошлого, терзавших душу столько лет?
Ло Шу развернулся к ученику лицом. Потеряв доступ к заветной щёчке, Цзычэ Хэнь недовольно надулся, но Ло Шу лишь мягко рассмеялся, сгрёб упрямца в охапку и принялся неторопливо гладить его по голове, успокаивая расчувствовавшегося «кота».
Цзычэ Хэнь с облегчением закрыл глаза.
Эта безусловная, яростная защита учителя дарила ему такое невероятное чувство покоя... Будто измученный долгой дорогой путник, застигнутый бурей, внезапно обрёл тёплый кров, где приветливый хозяин усадил его у очага и протянул чашу с обжигающим имбирным отваром.
Фан Шанцин перевёл взгляд с Ли Линя, бережно обнимавшего бездыханное тело Ли Мо, на бьющегося в истерике Юаньлиня, а затем — на обнимающихся учителя и младшего брата. Губ Первого ученика коснулась мягкая, понимающая улыбка.
«Я старший ученик. Я обязан быть солидным. Сдержанным. Невозмутимым... Да к чёрту эту невозмутимость! Я тоже хочу прижаться к тёплой щеке учителя! Тоже хочу, чтобы меня обняли и погладили по голове! Учитель, неужели ты напрочь позабыл, что у тебя есть ещё один преданный ученик?! Ну взгляни же на меня!»
Кажется, над головой старшего брата сегодня вновь сияет целый сонм поминальных свечей.
http://bllate.org/book/37902/5097904
Готово:
