Глава 18
Сячжи понимал: он умирает.
Лицо заливала кровь, сквозь которую весь мир казался сплошным багровым маревом. Он лежал на грязном, ледяном полу, кожей чувствуя, как в волосах копошатся паразиты, а под лохмотья забирается какая-то мерзкая мошкара.
Но смириться с такой участью было невыносимо.
Его похитили и продали сюда, когда ему исполнилось всего десять. И за два долгих года в Павильоне Южного Ветра он ни на миг не оставлял надежды вырваться на волю. Пройдя путь от отчаянного бунта на грани самоубийства до показной покорности, от надрывного крика до вкрадчивого, ласкового шёпота, он делал всё ради одной-единственной цели — сбежать.
Ему удалось вскружить голову одному богатому торговцу — жирному, брюзглому старику, у которого изо рта разило так, что тошнило. Купец был старше его собственного отца, но зато не скупился на траты.
Ночные нашёптывания на ушко всегда приносят плоды. Кокетством и лаской Сячжи уговорил толстяка выкупить его, а едва выдавшаяся возможность позволила усыпить бдительность «покровителя» и дать стрекача.
И плевать на кабальную купчую! Плевать, если придётся скитаться и побираться! Плевать даже, если ради спасения придётся изуродовать собственное лицо, приносившее одни несчастья! Лишь бы вырваться.
Он ведь отдал ради этого всё. И ведь почти, почти преуспел...
Мысли путались, сознание постепенно угасало, но Сячжи упрямо держал глаза открытыми, всматриваясь в полумрак за решёткой сырого каземата.
Как же хотелось... домой.
Его грубо схватили за волосы, приподняв над полом. Кожу на голове зажгло так, словно её сдирали живьём.
Стоявший поодаль охранник присвистнул:
— Лао Чжао, ну и аппетиты у тебя! Прямо невтерпёж?
Шероховатая клешня бесцеремонно мазнула по его щеке. Лао Чжао заставил парня поднять голову и осклабился, обнажив гнилые жёлтые зубы.
— Да брось! — хохотнул Лао Чжао. — Сверху приказали: если этот задохлик не переживёт пытки, просто прикопать его за стенами. Всё равно доходяга, так почему бы мне напоследок не позабавиться?
— Живой труп ведь, а у тебя всё равно чешется?
— Подумаешь, — отмахнулся Лао Чжао.
Он швырнул Сячжи обратно на камни и потянулся к поясу штанов.
— Дышит же ещё. А ведь это один из «Двадцати четырёх», ночь с которым стоит безумных денег. Не каждый день выпадает шанс приобщиться к такой роскоши... Хе-хе-хе.
Подвал огласился сальным, заговорщицким хохотом.
Почувствовав холод пониже пояса, Сячжи забился из последних сил. Но его тщетное сопротивление лишь сильнее разогрело похоть Лао Чжао. Мерзавец вновь намотал его волосы на кулак и с размаху приложил затылком о каменные плиты. В глазах потемнело, а по лбу потекло что-то тёплое.
Тогда всё произошло точно так же.
Три месяца он петлял, путая следы, спасаясь от наседавшей на пятки погони. Не раз он чудом уходил из-под самого носа преследователей, наивно списывая всё на благосклонность небес, пока его не загнали в угол.
Жирный купец, выкатив брюхо, наступил ему на голову обутой в парчу ногой. Он всё так же слащаво улыбался, но в его прищуре не осталось и следа прежней глупости.
— А хозяин павильона не соврал, — ухмыльнулся он тогда. — Покупка этого щенка себя полностью оправдала. Какое зрелище!
Эти слова мгновенно сковали Сячжи ледяным ужасом.
Вот оно что.
Оказывается, всё его притворство за эти два года было шито белыми нитями. Каждый его шаг укладывался в расчёты хозяина павильона.
Лживая покорность приносила заведению золото, играя на руку хозяину. А купец с самого начала знал о планах Сячжи и выкупил его лишь ради забавы — посмотреть на потешный побег.
С самого начала он был марионеткой в чужих руках. Все его мучения, хитроумные замыслы и два года унижений оказались пшиком, глупым фарсом. Он мнил себя беглецом, а был лишь балаганным шутом, развлекающим господ.
Но как же горько! Неужели даже после смерти его труп сгниёт в этой выгребной яме?
— Тварь, не дёргайся! — рявкнул над ухом Балин.
Тяжёлый кулак врезался в живот. Сячжи задохнулся, скрючился от резкой боли, но на губах его зазмеилась безумная ухмылка.
На этот раз его избивали открыто, даже не утруждаясь набросить ватное одеяло, чтобы скрыть следы побоев. Значит, его окончательно списали со счетов.
Жаль только... тот заветный адрес, который он твердил сквозь зубы под градом ударов, теперь останется недостижимой мечтой. Домой ему уже не вернуться.
***
Работорговцы, заполучив живой товар, первым же делом ломали волю детей. Прежде всего их заставляли забыть, откуда они родом, как звали их родителей и как звали их самих. Когда ребёнок больше не мог ответить ни на один подобный вопрос, первый этап промывки мозгов считался завершённым.
Чтобы закрепить успех, надсмотрщики прибегали к жестокому насилию. Свежепохищенных детей собирали вместе и устраивали допрос. Того, кто помнил хоть какую-то деталь о своей семье, накрывали тяжёлым ватным одеялом и нещадно избивали. Такой способ причинял невыносимую боль, но не оставлял на теле видимых следов и синяков.
Чем младше ребёнок, тем легче переписать его память. Когда в неокрепшем разуме устанавливается прочная связь между словами «родной дом» и «жестокие побои», срабатывает условный рефлекс. Малыш инстинктивно начинает бояться любых воспоминаний о прошлом. Даже если он замолчит, бесконечные крики избиваемых сверстников перед его глазами сделают своё дело — мозг сам вытеснит опасные воспоминания.
Иногда похитители шли ещё дальше: заставляли тех, кто уже отказался от прошлого, избивать упрямцев, поощряя за это малолетних палачей.
Все эти чудовищные подробности Ло Шу только что почерпнул из предоставленных Системой знаний.
«Дерьмо собачье, а не знания!»
«Если бы у меня спросили, я предпочёл бы никогда в жизни не сталкиваться с подобной мерзостью. Сжечь бы этот проклятый учебник дотла!»
Ло Шу укрылся в тёмном углу, откуда всё происходящее в камере было видно как на ладони.
Его всё ещё слегка била дрожь от гнева, но лицо уже приняло абсолютно бесстрастное выражение — ледяное, пробирающее до костей. Он мысленно провёл ревизию оружия и снадобий в своём пространственном рюкзаке и остановил выбор на небольшом бумажном пакете, помеченном киноварным иероглифом «Сон».
Достав из флакона противоядие, он проглотил пилюлю, аккуратно развернул пакет и положил его на левую ладонь. Правой рукой он сделал резкое, едва заметное движение в сторону темницы. Бумага даже не шелохнулась, но направленный поток воздуха подхватил тончайшую пыльцу снадобья «Пьяный сон», разнося её по каземату.
Дурманящее облако беззвучно поползло по камере. Охранники повалились на землю один за другим, точно костяшки домино.
Лао Чжао рухнул кулем, и связка ключей на его поясе негромко звякнула. Ло Шу придал ладони форму когтя, высвободил внутреннюю силу, и мощный поток воздуха притянул ключи прямо ему в руку.
Хотя постойте... не только ключи.
Ло Шу брезгливо отбросил лоскут чужой грязной одежды, прилетевший вместе со связкой.
«Ну и рваньё, расползается в руках».
Звякнув ключами, он отпер решётку, бесшумным призраком скользнул внутрь и за шиворот оттащил бесчувственную тушу Лао Чжао подальше от избитого юноши.
В нос ударил тяжёлый, удушливый запах крови.
Если измерять густоту этого запаха мерой вони, то Ло Шу почувствовал себя так, словно провалился в отхожую яму.
С трудом подавив желание тут же прирезать троих валявшихся без чувств ублюдков, Ло Шу опустился на корточки перед искалеченным подростком. Тот едва дышал. Жизнь угасала в израненном теле, и лишь упрямая воля не давала прерваться последней нити. Без чуда Ло Шу мог в лучшем случае лишь облегчить его кончину.
Ло Шу осторожно убрал пальцы с запястья юноши. Почувствовав, как уходит тепло, тот слабо пошевелил пальцами — даже парализующий «Пьяный сон» не мог подавить клокочущее в его душе отчаяние. У Ло Шу защемило сердце. Наклонившись ниже, он направил тонкую струйку духовной энергии в чужие каналы, мягко усмиряя боль.
Однако, когда его внутренняя сила завершила круг по меридианам юноши, он с удивлением обнаружил странное остаточное действие множества лекарств.
Хуанци, белый женьшень, малахитовая синь, перилла, пятипалый золотой дракон...
Противоречивые и дополняющие друг друга свойства, мягкие и агрессивные, целебные и ядовитые — все эти элементы уживались в одном организме в абсолютной гармонии.
Неудивительно, что он уцелел при таких увечьях. Мальчик обладал врождённым Телом лекарственного треножника. Иными словами... он был прирождённым яожэнем — живым сосудом для снадобий.
Этот «треножник» уже подвергался грубым экспериментам. Скопившиеся в тканях целебные свойства подпитывали угасающую жизнь, не давая юноше сделать последний вздох. Однако тот, кто проводил эти опыты, вряд ли смыслил в искусстве исцеления. Скорее всего, некий дилетант наткнулся на редкий дар мальчика, но не до конца поверил в свою удачу и принялся пичкать его всем подряд ради проверки.
Организм яожэня от природы невероятно восприимчив к любым снадобьям. Он усваивает их без остатка и самостоятельно нейтрализует побочные эффекты. Даже если дозировка невелика, тело способно примирить яды и противоядия.
«Отлично, это значительно упрощает задачу».
Ло Шу извлёк противоядие от «Пьяного сна» и вложил одну пилюлю в рот Сячжи. Спустя мгновение тот медленно открыл глаза.
Сознание возвращалось медленно. Взгляд Сячжи застилала туманная дымка, а изрезанное тело больше не разрывало от боли.
«Наверное, я всё-таки испустил дух», — отрешённо подумал он.
Сквозь этот морок Сячжи показалось, что перед ним колышутся неясные тени. То ли вестники смерти Учан явились за его душой, то ли быкоголовые демоны подземного суда Диюй.
Но внезапно раздался тихий, отчётливый голос:
— Жить хочешь?
Сячжи решил, что бредит. Иначе откуда здесь взяться детскому, совсем ещё юному голосу?
— Жить хочешь? — повторил невидимый собеседник.
Сячжи попытался шире раскрыть глаза, но зрение так и не вернулось. Но это было неважно — теперь он точно знал, что к нему обращаются наяву.
Собрав последние крохи сил, он кивнул.
Жить. Великие небеса, конечно же, он хотел жить!
— Даже если тебя снова ждут побои, издевательства, брань и бесконечные опыты с ядами?
«Опыты с ядами?»
В затуманенном разуме Сячжи мелькнул этот вопрос, но он тут же отмёл его в сторону.
Плевать.
Он годами терпел унижения и боль, стерпит и это. Главное — выжить.
И он снова отчаянно закивал.
В рот скользнуло что-то круглое. Сладковатый жар растёкся по пищеводу, проникая в каждую косточку и сустав, укутывая тело мягким, ласковым теплом. Словно его опустили в целебный источник. И Сячжи вновь погрузился в глубокое забытье.
Ло Шу влил снадобье в израненное тело, но обрабатывать внешние раны не решился. Он не знал, в чём провинился юноша, но прекрасно понимал: эти жестокие истязания были лишь частью проверки.
Судя по концентрации лекарств в организме Сячжи, перед тем как бросить его в этот ад, его напоили мощнейшим укрепляющим отваром — именно поэтому он до сих пор не испустил дух. Если он выкарабкается, его ценность как «лекарственного треножника» подтвердится, и таинственный покровитель заберёт его для дальнейших экспериментов. А если сдохнет... что ж, для Павильона Южного Ветра подобный «товар» никогда не был в дефиците.
Ло Шу горько усмехнулся и бережно опустил голову Сячжи на солому. Он быстро обошёл остальных запертых в клетках детей и, убедившись, что их травмы не представляют угрозы для жизни, перевёл тяжёлый взгляд на лежащих без сознания тюремщиков.
Убивать этих мразей сейчас было нельзя, но превратить их жизнь в сущий ад... почему бы и нет?
Из широкого рукава Ло Шу извлёк второй бумажный пакет. На его лице заиграла лучезарная, обманчиво мягкая улыбка, но в глубине глаз вспыхнуло яростное пламя июльского солнца.
Солнечный свет может даровать спасительное тепло, а может и выжечь всё дотла.
http://bllate.org/book/37902/4947640
Готово:
