То была не та леденящая циркуляция, с помощью которой альфа подавляет соперника, и не властный запах заявления прав на территорию, а пропитанное утонченной нежностью тепло, присущее лишь вчерашнему единению.
Это была та осторожная, бережная нежность, с которой она целовала железу на загривке Цзи Чживань, та зависимость, что вплеталась в дыхание друг друга, когда они спали в объятиях друг друга, та впаянная в саму костную мозг связь, принадлежавшая только им двоим.
Стоило этому аромату лишь коснуться кожи Цзи Чживань, как ее тело резко оцепенело, словно ее неожиданно кто-то ужалил.
Железа на загривке словно обрела собственное сознание — она слегка заалела, порождая побежавшую вдоль позвоночника волну незнакомой, но такой привычной дрожи. Эта дрожь была настолько легкой, будто кончик пера скользнул по самому сердцу, но в то же время столь тяжелой, что дыхание сбилось на полуслове.
Она отчетливо чувствовала, как оставшийся в ее теле крошечный следок принадлежавшей Цзян Аньи метки пробуждается от этого теплого потока, словно заснувшее семечко под весенним дождем, и с трепетом рвется сплестись и слиться с ним воедино.
Кончики пальцев сами собой подогнулись, впиваясь в мягкую плоть ладоней, и Цзи Чживань до боли закусила нижнюю губу, не позволяя вырваться из горла невольному легкому стону.
Это ощущение было донельзя странным и чертовски досадным. Разве она не гордая принцесса Чжаоян, не золотая ветвь и не нефритовый лист? Как она могла поддаться столь нелепой реакции на феромоны какого-то бесстыдного безумца, посмевшего учинить над ней форменное безобразие?
Это было величайшим осквернением ее высокого положения, открытым унижением, выжженным прямо на лице.
— Дерзость! — Цзи Чживань резко вскинула голову, и ее голос, слегка дрожащий от еще не утихшего внутреннего трепета, был тем не менее искусно вылеплен ею в ледяные, режущие клинки.
В тех глазах, где прежде отражались звездный свет и глубокая привязанность, теперь царил лишь нерастворимый холод, острый, как покрытый ядом клинок, вонзавшийся прямо в Цзян Аньи:
— Как ты посмела осквернить принцессу этой грязной вонью! Неужели ты думала, что с помощью подобных дешевых фокусов сможешь заставить принцессу взглянуть на тебя иначе? Какое глупое заблуждение!
Ее грудь тяжело и часто вздымалась, гнев полыхал, словно сухой хворост, подброшенный в огонь, а вспыхивающие искрами языки пламени — вместе с остатками необъяснимого трепета — лишь подливали масла в огонь ее жгучего стыда и досады.
Назначенные прежде пятьдесят палок казались ей теперь совершенно недостаточными, чтобы унять бушующее в сердце пламя.
— Пятидесяти ударов мало! — голос Цзи Чживань резко взмыл вверх, наполнившись непререкаемым величием и заставив легко покачнуться подвешенные в покоях дворца Чжаоян шелковые фонари; играющие на них теплые желтые язычки пламени отчетливо выхватили гнев на ее лице. — Высечь эту наглую девчонку сотней ударов! Бить жестоко! Чтобы этот бессовестный глупец, мелящий безумные бредни, наконец проучился! Пусть хорошенько запомнит, что такое разница между благородными и подлыми, и что значит нарушать незыблемые небесные законы!
Два стражника шагнули вперед и с обеих сторон схватили Цзян Аньи за руки.
Цзян Аньи все еще пребывала в оцепенении от охватившего ее огромного горя и растерянности. Отпечаток чужой пощечины на щеке горел огнем, но эта физическая боль не шла ни в какое сравнение с той мизерной частью тоски, что разрывала ее сердце.
— Чживань... — Цзян Аньи наконец обрела голос, хриплый, будто стертый наждачной бумагой, полный неуловимого дрожания.
Она отчаянно рванулась, пытаясь освободиться от хватки стражи, а ее взгляд намертво впился в лицо Цзи Чживань, силясь отыскать в этих ледяных очах хотя бы половину вчерашнего тепла, пусть даже малейшую крошку былого знакомства:
— Неужели ты... действительно ничего не помнишь? Мы же вместе совершили перенос! Ты ждала меня под окнами моего дома, хотела сделать сюрприз ко дню рождения, в твоих руках было... было кольцо...
Голос ее становился все тише, источая глубокое разочарование и панику. Из-за бурных эмоциональных колебаний феромоны альфы забурлили с новой силой, и эта пропитанная мольбой и робкой попыткой нащупать ответ теплота едва не окутала Цзи Чживань целиком.
Окутавшее ее облако чужих феромонов вызвало у Цзи Чживань приступ глухого раздражения. Проклятый трепет вновь шевельнулся где-то внутри, отчего она разозлилась еще сильнее.
Перенос? Сюрприз ко дню рождения? Кольцо? Для нее эти слова звучали чуждо и нелепо, напоминая бред сумасшедшего. Уголки ее губ скривились в насмешливой улыбке, холод во взгляде стал еще острее, словно она смотрела на безнадежного глупца.
— Наплела с три короба безумных бредней! — холодно усмехнулась Цзи Чживань, и в ее голосе сквозило неизбывное презрение. — Принцесса никогда не слышала подобной чуши! Похоже, ты не просто потеряла страх и распустила руки перед принцессой, но еще и тронулась рассудком! Стража, чего вы застыли?! Уволоките ее прочь!
Стражники больше не смели мешкать и, подхватив Цзян Аньи, потащили ее к выходу.
Силы Цзян Аньи намного превосходили их собственные, и если бы она действительно вздумала сопротивляться, то наверняка смогла бы вырваться. Однако сейчас все ее силы словно испарились до капли, оставив лишь безграничное оцепенение и боль.
Она лишь оглядывалась каждые пару шагов, вперив в Цзи Чживань пылающий взгляд, в котором теплилась крошечная искра угасающей надежды. Она надеялась, что та вдруг что-то вспомнит, что крикнет им остановиться, пусть даже ее взгляд просто слегка дрогнет от смятения.
Но Цзи Чживань лишь холодно стояла на месте, выпрямив спину, словно непоколебимая холодная сосна, и провожала взглядом ее удаляющуюся фигуру. В ее глазах не было ни капли сожаления — лишь нерастворимый гнев и омерзение.
Лишь когда силуэт Цзян Аньи окончательно скрылся за дверями зала, она с силой сжала кулаки. Жжение в железе на загривке продолжало напоминать о себе, а принадлежавший Цзян Аньи след феромонов неотступно преследовал ее, словно присосавшаяся к костям зараза, и от него никак не удавалось избавиться.
— Тьфу! — с отвращением сплюнула Цзи Чживань, словно избавляясь от чего-то мерзкого, и зашагала к софе.
Бросив взгляд на смятые постели и оставшийся в воздухе липкий теплый дух, она ощутила приступ тошноты и с размаху пнула постельное белье, сбросив его на пол.
— Эй, кто там! Уберите все отсюда! Сжечь! Не смейте оставлять здесь ни единого грязного следа!
Придворные служанки поспешно вошли внутрь и, не смея издать ни звука или выразить хоть малейшее недовольство, с трепетом принялись убирать сброшенные вещи, низко опустив головы и стараясь казаться как можно более незаметными.
Тем временем стражники выволокли Цзян Аньи на открытую площадку за воротами дворца Чжаоян.
Здесь сновали туда-сюда придворные служанки и евнухи, и многие из них, завидев конвоируемую Цзян Аньи, застывали в изумлении, а вокруг тут же поднимался шепоток.
— Разве это не... Фума, которого Бися пожаловал принцессе? За что с ним так обошлись?
— Похоже, он разгневал принцессу-дианся, вот и угодил под наказание...
— Целая сотня палок! Если выдержать все до конца, от него едва ли половина жизни останется...
Эти разговоры впивались в уши Цзян Аньи острыми иглами, но она будто ничего не замечала — в ее голове стоял лишь образ холодного лица Цзи Чживань и брошенные ей вдогонку слова о бесстыдстве и безумных бреднях.
Она не понимала, почему за одну-единственную ночь все вокруг перевернулось с ног на голову. Та, что еще вчера ласкалась в ее объятиях и умоляла оставить метку, как могла превратиться в эту безжалостную, ненавидящую ее до мозга костей принцессу Чжаоян? Неужели что-то пошло не так с меткой? Или она просто временно все забыла?
Один из стражников принес длинную скамью, а двое других крепко прижали Цзян Аньи за плечи, укладывая ее плашмя. С нее сорвали верхнее ханьфу, обнажая нижнее исподнее белье.
Палач сжал в руках тяжелую деревянную доску, сделанную из отборной твердой древесины. Доска была увесистой, и по одному ее виду можно было догадаться, сколь сокрушительным окажется удар.
— По приказу принцессы-дианся высечь сокрушительной сотней палок, никаких поблажек не допускать! — мрачно произнес старший стражник, окинув взглядом палача.
Палач кивнул, тяжело вздохнул, взмахнул доской и со всего маху опустил ее на спину Цзян Аньи.
— Плюх! — глухой и резкий звук расколол тишину открытой площадки.
Вслед за ударом материи о дерево тело Цзян Аньи судорожно дернулось, а по спине прокатилась волна жгучей, невыносимой боли, словно ее окатили кипятком. Но она не закричала, лишь до крови закусила зубы, а на лбу мгновенно выступил мелкий холодный пот.
— Хлоп! Хлоп! Хлоп!
Деревянные доски обрушивались одна за другой — мощно, безжалостно. Каждый удар порождал новую волну нестерпимой боли, казалось, ее кости вот-вот расколятся на куски.
Исподнее на спине мгновенно располслось от ударов, проступая алыми пятнами крови, которые быстро разрастались, окрашивая всю спину в багровый цвет.
Тело Цзян Аньи неконтролируемо задрожало, холодный пот покатился по щекам и закапал на землю.
Вкус крови стоял во рту — она стиснула зубы так сильно, что прокусила нижнюю губу.
Но ее взгляд по-прежнему был устремлен в сторону дворца Чжаоян, и в этих глазах, еще недавно полных нежности и улыбок, теперь застыла лишь беспредельная мука и глухая растерянность.
Она думала: услышит ли Цзи Чживань звуки этой экзекуции? дрогнет ли ее сердце? не выбежит ли она вдруг наружу, приказывая остановить все это?
Однако даже после пятидесятого удара ворота дворца Чжаоян оставались наглухо закрытыми, не подавая никаких признаков жизни.
Эта дверь служила непреодолимой пропастью, окончательно разделившей ее и ту, что еще вчера засыпала рядом в ее объятиях, по разные стороны двух разных миров.
Боль становилась все острее, тело — все тяжелее. Цзян Аньи чувствовала, как сознание начинает затуманиваться, но из последних сил цеплялась за реальность, запрещая себе падать в обморок.
Ей хотелось запомнить эту боль, хотелось узнать: сможет ли она перевесить ту рану, что кровоточила в самом сердце?
Сотня ударов подошла к концу.
Палач опустил доску и тяжело задышал, стоя в стороне. Цзян Аньи лежала на скамье, ее спина превратилась в кровавое месиво, а дыхание едва теплилось, делая ее похожей на брошенного котенка.
Она больше не могла держаться. Мир перед глазами почернел, и она провалилась в темноту.
Старший стражник перевел взгляд с бесчувственной Цзян Аньи на запертые ворота дворца Чжаоян. Поколебавшись мгновение, он отдал приказ в точном соответствии с волей Цзи Чживань:
— Поднимите ее и отправьте обратно в Резиденцию Цзян.
Двое стражников шагнули вперед и осторожно приподняли Цзян Аньи, стараясь не задевать раны на спине.
Тело Цзян Аньи безвольно повисло тряпичной куклой, на лице не осталось ни кровинки, а ранка на губе все еще сочилась кровью.
Они вынесли ее за пределы дворца Чжаоян и направились в сторону поместья.
По дороге редкие встречные придворные издалека бросали на процессию сочувственные взгляды, но никто не решался подойти и предложить помощь.
Внутри же дворца Чжаоян Цзи Чживань сидела на кушетке у окна, держа в руке чашку с остывшим чаем, но так и не притронулась к нему.
Звуки истязания доносились до нее снаружи с пугающей отчетливостью. Каждое глухое падение доски отдавалось прямо в ее сердце, вызывая необъяснимую панику, а железа на загривке вновь начинала покалывать жаром.
Она до побеления в костячках сжимала чашку, гнев в ее глазах постепенно уступал место странному, незаметному даже для нее самой раздражению и тревоге.
http://bllate.org/book/37815/4732074
Готово:
